Шэнь Чуюэ удивленно замерла на мгновение, её губы слегка задрожали.
Кончики её пальцев чуть согнулись, сминая подол юбки в мелкие складки.
Оказывается, сестрица Юань — совладелица бара.
— М-м... но за гостевым домом она тоже следит очень строго.
— Насколько мне известно, среди девушек-посетительниц, побывавших в Баньшане, нет ни одной, которая бы не хвалила сестрицу Цю.
— Что до бара... этого я не знаю, в конце концов, я приехала в Баньшань сразу после окончания университета.
Аса подняла глаза на порхающих светлячков и положила последний начисто вытертый стакан обратно на поднос.
Она подошла к Шэнь Чуюэ, её глаза сияли, а голос звучал искренне:
— Но сестрица Чуюэ, сестрица Цю правда, правда очень хорошая.
Шэнь Чуюэ посмотрела на Асу; юность и искренность девочки было невозможно ничем подделать.
Спустя мгновение она потрепала Асу по голове.
— М-м, — глаза Шэнь Чуюэ были спокойными и ясными. — Я знаю.
Она медленно повернула голову и посмотрела в ту знакомую сторону.
В мягких лучах света Цю Шуанъи сидела, откинувшись на спинку кресла.
Ее пряди были небрежно собраны, обнажая полоску изящной белой шеи, которая казалась слишком соблазнительной в ореоле света.
Шэнь Чуюэ увидела, как Цю Шуанъи достала дамскую сигарету и закурила; изгиб её указательного пальца, слегка подзывающего дым, был завораживающим.
В какой-то момент в воздухе завитками поплыл легкий дымок. Цю Шуанъи опустила ресницы, и в мерцающем свете её образ казался мягким и сдержанным.
Шэнь Чуюэ не любила сигаретный дым.
Ей доводилось работать в шумных ресторанах, где клубился дым и лился алкоголь, а за этим следовали ссоры и драки.
Там царили галдеж, озлобленность и самое худшее человеческое зло.
Ощущение удушья накрепко засело в памяти, и стоило ей вспомнить об этом, как дышать становилось невероятно трудно.
Но сейчас, глядя на Цю Шуанъи, всё казалось совсем иначе.
Сигаретный фильтр зажался между её розоватыми губами, мягкое касание губ, а во взгляде, легком и отрешенном, таилась скрытая тревога.
Дневной ветерок пронесся мимо, и мягкие колечки дыма медленно рассеялись.
Мерцающий свет и кружащийся легкий дым сплелись воедино, озаряя её переплетение бровей и глаз.
И глубокую, не поддающуюся усмирению тоску.
Лунный свет бледным пятном падал на Цю Шуанъи, отчего кулон на её шее ярко блестел.
Шэнь Чуюэ, конечно же, надеялась, что луна обманула её.
В густой темноте очертания света и тени размылись, потеряли границы, и всё вокруг казалось чересчур нежным.
Внезапно сидевшая вдалеке Цю Шуанъи невольно подняла глаза, и её взгляд встретился со взглядом Шэнь Чуюэ, застывшей в бамбуковой беседке.
Она улыбнулась Шэнь Чуюэ, словно тающая снежная вершина.
Под безмятежным взглядом Цю Шуанъи читались тепло и умиротворение.
Словно гармоничный свет и тень на холсте масляной краски, готовые утонуть в изысканных оттенках.
Шэнь Чуюэ тоже легко улыбнулась краешком губ, но межбровье по-прежнему оставалось напряженным.
— Цю Шуанъи прекрасна.
Шэнь Чуюэ признала это честно, без малейших колебаний.
Ей казалось, что это имя, подобно кольцам дыма, становится тоньше и легче вместе с воздухом.
Шэнь Чуюэ тихо сидела в тени бамбуковой беседки, а вокруг неё порхали озорные светлячки.
Ночной ветерок был настолько мягким, что грех было жаловаться, но она всё равно ощущала прохладу.
— Но...
В растерянности Шэнь Чуюэ опустила длинные ресницы, и с её губ сорвалось это слово.
В груди Шэнь Чуюэ всё забурлило, сердечная боль подступила к горлу, и у неё не хватило духу произнести эту фразу до конца.
Но она ко всем относится одинаково хорошо.
Автор пишет:
В следующей главе будет воспоминание о старшей школе -v-
Глава 13
Шэнь Чуюэ помнила, как в шестнадцать лет, в первом полугодии старшей школы, во время вечерней самоподготовки в канун Рождества, комитет класса самоорганизовал праздничный вечер.
В полутемном классе ощущался недостаток света.
Лишь на экране бежали строчки текста песни, а несколько девушек с высокими хвостами стояли у учительской трибуны и пели.
Шэнь Чуюэ лежала на парте, натянув широкую школьную куртку прямо на голову. Её дыхание было ровным, глаза слегка прикрыты.
В ушах звучала легкая песня, она зарылась лицом в скрещенные руки, опустившись как можно ниже.
Сегодняшние упражнения давались ей с трудом, от работы над ними кружилась голова.
И когда её сознание уже почти погружалось в туманный сон, в уголок плеча вдруг кто-то очень легко ткнул.
Словно стрекоза коснулась глади пруда, пустив круги ряби.
— Мм?
Шэнь Чуюэ лениво приподняла веки: стоявший перед ней человек разомкнул ладонь, являя взору четыре-пять конфет в шуршащих обертках.
В преломлении ту слабого света обертки переливались разными оттенками, но сияли не только они.
Шэнь Чуюэ перевела взгляд выше: прядки Цю Шуанъи покачивались от ветра из неплотно закрытого окна, и одна волосинка прилипa к уголку её губ.
Её красивые брови были приподняты, а чистые и ясные глаза ждали ответа от Шэнь Чуюэ.
Цю Шуанъи перекатывала во рту ту самую конфету и развела руками:
— Будешь?
— А с каким вкусом ты ешь? — спросила Шэнь Чуюэ.
— Черничную.
— Тогда я не буду черничную.
Шэнь Чуюэ обошла конфеты в синей упаковке и невзначай вытащила одну — с тепло-желтым фантиком.
Её бледные ногти быстро скользнули по мягкой коже ладони, касание было слишком легким, но она успела ощутить тепло, спрятанное в отпечатках пальцев — оно царапнуло кожу, словно кошачья лапка.
Только вот в тусклом свете класса, куда не проникал лунный свет сквозь толстое оконное стекло, было не разобрать, чей же из них щеки покраснели первыми.
Шэнь Чуюэ развернула шуршащий фантик, и конфета растаяла на кончике языка; в цитрусовой сладости не было и намека на кислинку.
Она думала, что это самая обычная конфета.
Когда она снова посмотрела на Цю Шуанъи, профиль той был очерчен светом, а мягкая тень казалась невероятно нежной.
Высокая переносица, длинные изогнутые ресницы опущены, отбрасывая легкую тень.
Раньше Шэнь Чуюэ всегда казалось, что та упряма и живет в собственной утопии — мол, ничего особенного.
Но в этот момент Цю Шуанъи обернулась и улыбнулась ей.
Её брови и глаза расслабились в мягкой улыбке, а сама она выглядела донельзя искренне.
— Вкусно же?
Ей так легко дались эти слова.
Шэнь Чуюэ перекатила конфетами за щеку и кивнула.
В поле периферийного зрения Шэнь Чуюэ снова показалось, что в ней таится капелька наивной вредности — как раз столько, чтобы всколыхнуть сердце Шэнь Чуюэ.
Хотя стоявший перед ней человек ничего особенного и не сделал.
Но это всё равно было из ряда вон выходяще.
Шэнь Чуюэ снова согнулась, уткнувшись лицом в руки, и тихонько проговорила:
— Спасибо.
Цю Шуанъи не придала значения этому спасибо, заметив напротив, что та устала, и тоже наклонилась.
Она придвинулась к самому её уху и тихо спросила:
— Живот болит?
Шэнь Чуюэ продемонстрировала ямочку на щеке и покачала головой:
— Просто немного устала.
Задумавшись, Цю Шуанъи молча приняла такую же позу, как у Шэнь Чуюэ, и тоже легла грудью на парту.
В сгустившихся тенях в зрачках отражались силуэты друг друга.
Шэнь Чуюэ наблюдала за тем, как та устроилась на левой руке, а правой перебирала несколько оставшихся леденцов.
Под подушечками пальцев фантики издавали тихий шелест — настолько еле слышный, что его тут же заглушила песня.
Заскучав, Цю Шуанъи подняла взгляд на Шэнь Чуюэ.
Их взгляды встретились, а в ушах звучала любовная баллада, которую затянули одноклассники.
Мягкая мелодия навевала легкую тоску, свойственную тем, кто безответно влюблен.
Дрожащий ритм дыхания звучал в паутинке нежного тепла, рассказывая всё без утайки.
Цю Шуанъи с улыбкой поддразнила её, сказав, что взгляд Шэнь Чуюэ похож на рябь в ночном пруду, в которой вечно мерещатся какие-то призрачные образы.
Шэнь Чуюэ спросила её:
— И какие же образы тебе мерещатся?
— Пожалуй, бабочка.
Цю Шуанъи улыбнулась и кончиком пальца нарисовала в воздухе очертания бабочки.
Цю Шуанъи вечно так говорила.
Бабочка, что медленно взмахивает крыльями и вздымает рябь на глади пруда.
Шэнь Чуюэ опустила глаза, обнажив правую ямочку на щеке, и усмехнулась её бурной фантазии.
«В моих зрачках всегда отражается нечто прекрасное, чего не коснутся даже крылья бабочки».
Когда в классе зажгли верхний свет, комитет класса вынес большой торт с именами всех учеников.
Торт был двухъярусным, классическим, сплошь усыпанным разнообразными фруктами.
Тонкие белые шоколадные пластинки с написанными на них именами были аккуратно выложены по кругу, и одноклассники столпились вокруг, чтобы зажечь свечи и сфотографироваться.
— Ты разве не пойдешь к ним веселиться? — Шэнь Чуюэ всё так же сидела на своем месте, подперев подбородок рукой, и смотрела на Цю Шуанъи.
— Моя хорошая подруга, —
Цю Шуанъи шутливо нахмурилась, а через секунду вновь расплылась в лучезарной улыбке: — только ты ведь.
В тот же миг бенгальские огни на торте закружились ослепительными искрами, собирая во тьме всё сияние мира, а радостный шум мгновенно заглушил все остальные звуки.
В уголке класса дыхание Шэнь Чуюэ замедлилось, и в ней сама собой зародилась глупая одержимость — словно слепой мотылек, летящий на огонь.
Чистая белая школьная форма, светлые юношеские глаза и тугой высокий хвост.
В этот момент весь её мир состоял исключительно из Цю Шуанъи.
«Как бьется ее сердце сейчас? Так же, как мое?»
«Знает ли она вообще об этом?»
Шэнь Чуюэ невольно стиснула зубы, и от жгучего напряжения в тени заныло зажатое в тиски предплечье.
«Она никогда не узнает».
Шэнь Чуюэ выпалила это про себя, потерла глаза рукой, заодно прикрывая вспыхнувшие алым щеки:
— Врешь.
Её тихий голос был обречен затеряться в общем шуме, и никто этого не заметил.
Какая же она хитрая.
В классе зажгли лишь половину ламп, и девочки делили торт, отыскивая по именным шоколадкам свои кусочки.
Цю Шуанъи протиснулась сквозь толкучку, держа в обеих руках бумажные тарелочки с тортом, подошла к Шэнь Чуюэ и протянула ей одну:
— Любишь шоколад?
— Угу. — Шэнь Чуюэ взяла тарелку и кивнула.
— Тогда эту я отдам тебе.
Цю Шуанъи зажала в пальцах прозрачную пластиковую вилочку и подцепила ею белый шоколад с выведенной джемом надписью.
Она слегка наклонила запястье, осторожно опуская этот крошечный кусочек шоколада на тарелку перед Шэнь Чуюэ.
На поверхности белого шоколада темно-коричневым джемом было выведено три иероглифа: Цю Шуанъи.
http://bllate.org/book/32919/4031738
Готово:
