Но стоило ему об этом заговорить, как Чжан Люсинь тоже вспомнил: у него был флакон повседневных духов с довольно редким, нишевым ароматом, в шлейфе которого как раз переплетались терпкие и насыщенные ноты.
Тогда Леви говорил, что этот запах не подходит ни для деловой обстановки, ни для официальных мероприятий, и запрещал пользоваться им как на работе, так и на выходах в свет, поэтому крошечного флакона ему хватило на несколько лет, и на дне еще оставалась добрая половина.
Теперь, оглядываясь назад, он понимал: возможно, дело было в его бернлинских корнях, из-за которых он бессознательно тянулся к этому запаху.
Скупившись, он по дороге домой снова встретил дядю Фэна. Заметив, что тому неудобно тащить множество сумок и свертков, Чжан Люсинь сам вызвался помочь и донес пакеты с овощами до самого дома.
— Спасибо вам, молодежь, — раскатистым, бодрым голосом произнес дядя Фэн, широко улыбаясь. — Мой сын скоро вернется, заходите почаще в книжный, а то он вечно ворчит, что тут со мной со скуки помрешь.
— Хорошо.
— Кстати, вы же любите почитать газеты? У меня в кладовой еще осталось немного старых газет и журналов, если не брезгуете — берите, почитайте.
— Спасибо, дядя Фэн.
Заполучить целую стопку газет и журналов оказалось неожиданной удачей. Чжан Люсинь и не думал, что жители Бернлина окажутся настолько гостеприимными, а их простая и открытая натура невольно тронула его до глубины души.
Вернувшись в лавку, Ту Хуэйша уже хлопотала на кухне, и по комнате плыл соблазнительный аромат свежего хлеба.
— Фэйфэй, чем занимаешься?
— Пишу домашку на осенние каникулы.
В Бернлине осенью давали примерно полмесяца отдыха — те самые осенние каникулы, когда школьники должны были заниматься практикой и познавать природу.
— Как с этим быть? — Дофи указала на один из вопросов. — Собрать десять разных видов листьев.
— Если мама разрешит, мы с этим дядей пойдем с тобой, хочешь?
— Ура!
Ту Хуэйша осталась внутри варить повидло, а Чжан Люсинь принес купленные фрукты, чтобы помочь ей, в то время как профессор Вэнь, совершенно потерянный на кухне, остался снаружи помогать девочке с уроками.
— Я могу чем-нибудь помочь?
— Помоги мне промыть малину, — попросила Ту Хуэйша. — Как вы спаслись прошлой ночью? Кровать там всё-таки тесновата.
— Всё отлично, спасибо вам. Если бы не вы с братом Ту, мы бы даже не знали, что делать.
Ту Хуэйша ответила:
— Всё в воле судьбы, к тому же разве ты не считаешь себя бернлинцем? Мы же земляки.
Чжан Люсинь улыбнулся:
— Ну, можно и так сказать. Я провел здесь какое-то время с мамой, когда был совсем маленьким.
Он вздохнул:
— Как было бы здорово вырасти здесь.
Ту Хуэйша не удержалась от смеха:
— У нас слишком глушь, для всего Бернлина мы — сплошная отсталость, и многие молодые люди из городка уезжают на заработки в другие города.
— Но люди здесь замечательные, каждый встреченный мной человек — невероятно добрый.
— Разве жители Иньчжоу плохие? — с улыбкой спросила Ту Хуэйша.
Чжан Люсинь сполоснул малину, дал воде стечь, закрыл кран и с той же шутливой интонацией ответил:
— Да, очень плохие.
Заметив, что улыбка на его губах померкла, Ту Хуэйша не стала развивать эту тему и вместо этого заговорила о прошлом, когда они с мужем были молоды:
— Мы с папой Фэйфэй учились в одной старшей школе. Он хорошо учился и уехал в другой город поступать в университет, а я осталась в городе Сэлин, поступила в пекарский колледж, а потом вернулась в городок и открыла пекарню.
Чжан Люсинь помог ей достать масло с верхней полки и, подражая ее движению, стал отламывать его по кусочку, бросая в чашу тестомеса:
— Должно быть, в то время ты была лучшей ученицей. Честно говоря, в Иньчжоу я никогда не пробовал такого вкусного хлеба.
Ту Хуэйша рассмеялась:
— Чэнь, ну и красноречив же ты.
— В старшей школе мы были вместе, но после выпуска расстались. Я думала, что наши пути разошлись навсегда, но не ожидала, что после университета он вернется в городок, и мы снова сойдемся.
Хотя Ту Хуэйша рассказывала об этом просто, Чжан Люсинь по ее голосу и выражению лица чувствовал, насколько прекрасным и незабываемым было то время.
— Какой он, твой муж?
Чжан Люсинь догадывался, что она редко вспоминает покойного мужа: не хотела волновать старшего брата и не желала показывать печаль дочери, поэтому сейчас ей, возможно, просто требовался кто-то, кто умеет слушать.
— Он учился на инженера, — Ту Хуэйша привычно месила тесто. — Был немногословным человеком, говорил очень мало и вечно скрывал истинные чувства за колющими словами.
Эта характеристика показалась до боли знакомой.
Ту Хуэйша добавила:
— Может, прозвучит грубовато, но он немного похож на твоего товарища: слов на ветер не бросает, а порой ляпнет такое, что и слушать не хочется.
Редкость — даже не зная языка Вэнь Цзиня, Ту Хуэйша попала в самую точку. Уголки губ Чжан Люсиня тронула легкая улыбка.
— Но я чувствовала, как сильно он любит меня и Фэйфэй, просто не умел этого выражать, — Ту Хуэйша отправила в духовку противень с тарталетками, куда уже залила начинку. — У всех есть свои изъяны.
Чжан Люсинь ответил:
— Угу.
Но Вэнь Цзинь был другим.
Когда Чжан Люсинь вышел из кухни с подносом свежеиспеченной выпечки, он увидел, что Вэнь Цзинь сидит рядом с Дофи и учит ее иньчжоускому языку.
— Люсинь. — Увидев его, Дофи радостно просияла и окликнула по имени.
Чжан Люсинь не ожидал, что Вэнь Цзинь начнет учить девочку именно его имени.
— Да, — попытался спросить он. — Ты знаешь, что значат эти два иероглифа?
Дофи покачала головой. Чжан Люсинь улыбнулся и уже собирался ей объяснить, как вдруг девочка подняла лежавший на столе лист бумаги и, указывая на рисунок, сказала:
— Дядя объяснил, что это значит вот что.
Чжан Люсинь посмотрел на бумагу: карандашом там была нарисована простая ива, мягкие, изящные ветви которой изгибались во все стороны, а ниже красовалась размашистая надпись Лю Синь — по почерку сразу было видно, что это рука Вэнь Цзиня.
— Значит, Лю Синь — это ива? — Дофи крутила лист в руке, разглядывая его со всех сторон. — Дядя так красиво рисует.
Чжан Люсинь коснулся раскачивающихся на бумаге ветвей и произнес:
— Да, это значит, что после дождя листья ивы приобретают новый зеленый оттенок.
— Какое красивое имя! Братик, а кто придумал тебе его?
Чжан Люсинь ответил:
— Мама.
Он помнил, как в детстве мать рассказывала ему об источнике имени. Она не знала культуры Иньчжоу, но любила человека оттуда, поэтому перелистала множество книг, нашла немало поэтических образов и в конце концов выбрала эти два иероглифа — Лю Синь — для ребенка, родившегося весной.
Дофи с любопытством поинтересовалась:
— А как зовут дядю, и что это значит?
Вэнь Цзинь перевел на него вопросительный взгляд. Чжан Люсинь написал на бумаге иероглиф Чжо и объяснил ей:
— Этот иероглиф читается как Чжо, это имя твоего дяди.
Для ребенка произношение оказалось сложным, Дофи несколько раз повторила, пока не справилась, и спросила Чжан Люсиня, что означает это слово.
Вэнь Цзинь ответил:
— Его выбрал мой дед, оно означает очищение.
— Очищение? — переспросила Дофи. — Это как стирать одежду?
Оба, и взрослый, и ребенок, ждали, пока Чжан Люсинь переведет. Он ласково погладил Дофи по голове:
— Ну, не только это.
Он написал на бумаге еще два слова и объяснил значение:
— Оно еще означает чистоту и ясность.
После этих слов оба перевели на него взгляды. Уголки губ Вэнь Цзиня чуть приподнялись, в глазах мелькнула редкая улыбка, и он тихо произнес:
— Угу.
Дофи не понимала, что значит чистота и ясность, зато отлично знала, что такое мытьё, и, обрадовавшись, будто открыла новый материк, восторженно выпалила:
— Значит, оно тоже связано с именем братика!
Чжан Люсинь удивился:
— А? Какая связь?
— Разве братик не говорил, что Лю Синь — это после дождя? А дождь разве не «моет» иву? Вот она после дождичка и становится другого цвета!
Взгляд Чжан Люсиня дрогнул. Он никак не ожидал, что в детском воображении родится такое живое и интересное толкование. Его лицо невольно озарилось мягкой улыбкой, и он ласково сказал:
— Да, Фэйфэй такая умница.
Вэнь Цзинь поинтересовался:
— О чем это она?
Переводить слова ребенка Вэнь Цзиню показалось бы излишним хвастовством, поэтому он ответил:
— Говорит, что у нас очень интересные имена.
Вэнь Цзинь отвел взгляд и сухо бросил:
— Угу.
— Чэнь, я тут нарезала тот самый лимон Лети, хотите попробовать?
Ту Хуэйша вынесла на блюде нарезанные дольки, и в воздухе тут же поплыл терпкий и освежающий аромат.
— С удовольствием.
Чжан Люсинь первым взял дольку. Стоило ее разрезать, как запах мякоти разлился вокруг — от одного только аромата во рту мгновенно зародилась слюна.
Он откусил кусочек: мякоть и правда оказалась не такой кислой, как у обычного лимона, и даже оставляла сладковатое послевкусие. Этот насыщенный аромат взрывался прямо на языке, затуманивая сознание своей прелестью.
— Ну как?
— И правда не так кисло. Неудивительно, что ее можно есть просто так, очень ароматно.
— Мы завариваем с такими лимонами жасминовый чай или делаем лимонно-йогуртовые тарталетки, получается невероятно вкусно.
Ту Хуэйша без тени смущения съела дольку, а Дофи, комично морщась и приговаривая кисло, тем не менее откусила огромный кусок.
— Хочешь попробовать?
Три пары глаз устремились на него. Вэнь Цзинь помедлил, взял один кусочек и надкусил.
— ...
Спустя мгновение Чжан Люсинь заметил:
— Вэнь Цзинь, ты поморщился.
Вэнь Цзинь отложил лимон и возразил:
— Нет.
Чжан Люсинь усмехнулся:
— Дофи, ты видишь? Дядя ведь поморщился, да?
Дофи захлопала в ладоши:
— Да!
— Похоже, для тебя это и правда слишком кисло, такое не осилить.
Вэнь Цзинь сунул ему в рот еще одну дольку лимона, затыкая разговор:
— Тогда ешь больше сам.
Дофи принялась ластиться к матери:
— Мама, мне по заданию нужно собрать листья разных растений, можно братики сегодня после обеда пойдут со мной?
Ту Хуэйша ответила:
— Конечно, можно, только далеко не уходите, погуляйте где-нибудь здесь.
— Хорошо.
Сейчас стояла самая середина осени, на полях трудилось много людей, и повсюду в полях и лесах можно было встретить тех, кто занимался сбором урожая. Все друг друга знали, и по дороге Дофи то и дело со всеми здоровалась, звонко окликая дедушек, бабушек, дядей и тетей. Словно маленький кролик, она скакала вокруг, невероятно живая и милая.
http://bllate.org/book/34329/4231556
Готово:
