Немного помолчав, он снова смягчил тон и произнес:
— Если вы чистосердечно расскажете все подробности, я, разумеется, попрошу Ваше Величество проявить милосердие… Я… глубоко понимаю муки тех, кто не властен над собственной судьбой.
Едва смолкли эти слова, как Цило задрожала всем телом и без сил опустилась на землю. Глаза ее наполнились слезами, и она всхлипнула:
— Умоляю господина заступиться, рабыня и впрямь была вынуждена пойти на это!
С этими словами она уткнулась лбом в пол, горько рыдая.
Он легко вздохнул и перевел взгляд на Цзян Яо. Тот молодой евнух хоть и не потерял самообладание до такой степени, как Цило, но лицо его уже посерело, словно пепел. Лишь крепко сжатые губы выдавали его, но он хранил молчание.
Тем временем Цило уже подняла голову. Залитая слезами, она прерывающимся голосом заговорила:
— Рабыня… рабыня по приказу благородной супруги Ли отправилась в Императорскую академию медицины к этому евнуху Цзяну за лекарством. Благородная супруга Ли неоднократно наказывала: обращаться можно только к евнуху Цзяну, ни в коем случае не к посторонним. Рабыня тогда тоже засомневалась, почему велено идти именно к евнуху Цзяну, да и рецепта при получении лекарства почти не было. Рабыня попыталась расспросить евнуха, но евнух Цзян велел мне просто следовать приказам и не задавать лишних вопросов.
Услышав это, он перевел взгляд и как раз заметил странное выражение лица Цзян Яо: тот прятал глаза, словно собирался вмешаться и остановить ее, но не смел проявить дерзость из-за страха. Взгляд его слегка сузился, и он мысленно подумал: раз Ли Ли назвала именно Цзян Яо, в этом лекарстве наверняка таится нечто недоброе. Холодным тоном он произнес:
— Цзян Яо, раз Цило уже заговорила, что ты можешь сказать в свое оправдание?
Цзян Яо опустил голову, крепко сжав кулаки, и по-прежнему хранил молчание. Подождав немного, он наконец издал леденящий душу холодный смешок:
— Что такое? Полагаешь, сможешь в одиночку взвалить на себя всю ответственность? Сдается мне, какое именно грязное дело кроется в лекарстве, которое ты передал Цило? Не через твои ли руки таинственным образом пропавший сафлор попал к благородной супруге Ли? Если да, то кто тебя подговорил? А если нет, то какая же тайна сокрыта в этом зелье? Отвечай на все по порядку — и не теши себя иллюзиями, будто сможешь до конца проявить преданность своему хозяину ценой собственной жизни. Не говоря уже о том, что подобное поведение — величайшее непочтение и нарушение императорской воли, Ваше Величество никоим образом не позволит этому делу ограничиться одним лишь рядовым евнухом вроде тебя.
Помолчав долгое время, Цзян Яо наконец тяжело вздохнул и горько усмехнулся:
— Господин справедливо говорит, слуга… слуге больше нечего скрывать. В том лекарстве действительно был… был лишний сафлор. Евнух Ли велел мне передать его человеку благородной супруги Ли, а обо всем остальном слуге ровным счетом ничего не известно.
Увидев, что Цзян Яо наконец заговорил, он слегка шевельнул бровями, чувствуя, как в груди отлегло: наконец-то появилась ниточка, по которой можно вести реальное расследование. Поразмыслив немного, он произнес:
— Вы двое пока останетесь во Дворце Минюэ.
Цило еще не успела опомниться, как Цзян Яо уже низко поклонился ему, коснувшись лбом пола:
— Жизни наших слуг теперь всецело в руках господина, молим о милосердии.
Он бесстрастно произнул:
— Раз уж вы заговорили, незачем больше утаивать что-либо. Были ли у евнуха Ли еще какие-то поручения?
Цзян Яо на мгновение нахмурился, словно вспоминая прошлое, и наконец покачал головой:
— Тогда — нет, но когда мы с евнухом Ли рассуждали об этом наедине, он тоже выглядел встревоженным. Говорил, будто в этой внутренней гауптвахте — то есть во внутренних покоях, — сколь бы сильно ни любил император ту или иную наложницу, этого… этого все равно недостаточно, и подобное лишь навлекает зависть и ненависть. Слуга тогда подумал, что, возможно, то лекарство… — договорив, он снова рухнул ниц, не смея продолжать.
Услышав это, он почувствовал внеострый приступ боли в сердце, словно его пронзили тысячи иголок. Когда-то ему казалось, что она изнывает в затворничестве рядом с Сунами, претерпевая неисчислимые муки и не имея возможности порадоваться хоть чему-то, и он захотел убить двух зайцев сразу: устроить так, чтобы она вошла во дворец в качестве наложницы и вкусила почестей и богатства, а заодно и самому проложить себе дорогу к чиновничьей карьере. Кто бы мог подумать, что оба эти замысла рухнут, а давнюю подругу детства вместо этого забросит в самое опасное место, где мать и дитя едва не расстались с жизнями. Теперь они оба оказались меж двух огней, и один неверный шаг мог привести к полной гибели. Мысли дошли до этой точки, и сколь бы сильно он ни раскаялся в содеянном, что теперь поделаешь?
С трудом подавив охватившие его чувства, он позвал А Цин и приказал отвести обоих под надежную стражу.
Изначально он планировал дождаться окончания утреннего доклада на следующий день, чтобы просить о личной аудиенции у императора, но неожиданно в ту же ночь, когда он при свете латины внимательно изучал выданный Чжао Фу список лекарственных лавок, снаружи послышались торопливые шаги. В ту же секунду во Дворец Минюэ вбежал с встревоженным лицом Фан Мо и с порога выпалил:
— Ваше Величество вызывает господина в Дворец Янсинь!
— Не знает ли евнух Фан… — невольно испугавшись, вырвалось у него, но Фан Мо лишь едва заметно покачал головой. У него внутри всё оборвалось, он торопливо спрятал список в рукав и последовал за Фан Мо из Дворца Минюэ.
Паланкин доставил его во Дворец Янсинь. Всю дорогу он испытывал тревогу; вспомнив слова императора о том, что тот «больше не станет принуждать», он немного успокоился, но мысли вновь вернулись к тому моменту, когда их губы сплетались в поцелуе. Краем уха услышав собственные мысли, он густо покраснел до самых ушей и тут же мысленно усмехнулся над собой: человеку, не властному над собственной судьбой, к чему предаваться пустым страхам? Тут же он принялся гадать: неужели император так спешит узнать результаты расследования о лекарстве? К тому времени, как носилки опустились на землю, его ладони были насквозь мокрыми от пота.
Войдя во Дворец Янсинь, он увидел императора, восседавшего за драгоценным письменным столом. Мерцающий свет лампы падал на его суровое лицо, казавшееся покрытым тонким слоем инея. Он сделал шаг вперед, намереваясь склониться в поклоне, но император остановил его взмахом руки и холодно произнес:
— Любимец императора, избавься от церемоний. Скажи мне, навещал ли ты сегодня талантливую госпожу Чжан?
У него внутри всё сжалось, и он поспешно опустил голову:
— Подданный сегодня действительно заглядывал во Дворец Юйлань, исключительно ради расследования…
— Удалось ли обнаружить хоть какие-то зацепки? — голос императора оставался ледяным. Не зная, как истолковать монаршую волю, он ответил честно:
— Ничего обнаружить не удалось. Наложница Чжан — высочайшая супруга Вашего Величества, она, разумеется, отличается от простых слуг и евнухов, и подданный не смел проявлять излишнюю дерзость.
Император поднялся с места и направился к нему. Остановившись в шаге от него, он нахмурился и пристально всмотрелся в его лицо:
— Благородная супруга Шэнь… Ты ведь должен ее помнить? Та самая красавица, что не так давно учинила беспорядки в твоем Дворце Минюэ, только что вся в слезах приходила жаловаться на тебя мне. Говорит, что ты — всего лишь мужчина-наложник с самым ничтожным положением, но при этом смеешь своевольно вмешиваться в дела гарема и шастать повсюду по покоям других наложниц, что совершенно неподобающе и бесчинно.
Он на мгновение лишился дар речи и ошеломленно уставился на императора. Тот молчал, и они смотрели друг на друга. В тишине дворца, где мерцали тени от свечей, казалось, было слышно биение собственных сердец. Не зная, откуда в нем поднялась эта волна чувств, он вдруг выпалил:
— Разве Ваше Величество не велел мне сидеть сложа руки? В чем виноваты благородная супруга Шу и маленькая принцесса? Если эти мать и дитя страдают без всякой вины, а я сложу руки…
На полуслове он резко осознал, что сболтнул лишнего, и поспешно рухнул на колени, касаясь лбом пола. Голос его слегка дрожал:
— Подданный потерял контроль над собой, прошу Вашего Величества простить меня!
После краткого мига тишины император внезапно холодно усмехнулся. Этот звук резанул по спине, словно клинок, отчего повеяло леденящим душу холодом:
— Сунь Юйвэй, не забывай: именно ты толкнул Вань-эр в эту пропасть.
Его словно молнией поразило. Тело вздрогнуло, а в горле застряли тысячи невысказанных слов. Подняв голову, он увидел императора, стоявшего вплотную к нему — с суровыми чертами лица и взглядом острым, как нож, вонзающимся прямо в душу. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука, а в груди волнами поднималось жгучее раскаяние: да, если бы не его решение привести ее во дворец, разве дошло бы до сегодняшнего дня? Перед глазами всё еще стоял ее образ со слезами на глазах и нахмуренными бровями, а теперь ее жизнь висела на волоске — и все из-за его собственного эгоистичного желания. Глаза его защипало от слез, он не смел поднять взгляд и лишь просипел охрипшим голосом:
— Подданный виноват перед всеми…
Император тихо хмыкнул, неспешно вернулся к своему столу и равнодушно произнес:
— Хватит, вставай.
По его голосу невозможно было понять, гневается он или рад. Он медленно поднялся, по-прежнему потупив взор и не смея заглянуть в лицо Сына Неба. Император пристально смотрел на него некоторое время, и тон его стал мягче:
— Разве я когда-нибудь приказывал тебе остановиться?
Услышав это, он резко поднял голову и встретился взглядом с глазами императора — глубокими, как древний колодец, но в глубине которых едва заметно рябила вода, отчего сердце забилось чаще. Сглотнув слюну и прекрасно понимая, что это неуважение, он все же не удержался и тихо спросил:
— Так что же имеет в виду Ваше Величество…
Император завел руки за спину и усмехнулся:
— Знаешь ли ты, почему в этих внутренних покоях до появления Вань-эр никак не рождались наследники?
Этот вопрос прозвучал словно брошенный камешек. Мысли его рассеялись, он на мгновение остолбенел и в растерянности предположил:
— Быть может, Ваше Величество не желал обзаводиться потомством слишком рано?
— И да, и нет. — Уголки губ императора чуть приподнялись, словно ему показалось забавным выражение лица собеседника, и он продолжил размеренным тоном: — Моя цель — прочность государства и покой простого народа, мне некогда погрязнуть в утехах внутреннего гарема. К тому же я предпочту, чтобы наследника родил человек без власти и влияния, нежели усиливать помехи со стороны могущественных наложниц. Вань-эр умом превосходит многих, нрав имеет кроткий и добрый, к тому же подвернулся подходящий момент. Я давным-давно растолковал ей все за и против, а она просила лишь о кровном продолжении рода. Столь мягкая снаружи, но несгибаемая и стойкая женщина лучше всего подходит на роль матери наследника. Ты совершил ошибку, но в этом деле… тебе незачем терзать себя.
Он не мог скрыть удивления, дослушав эти слова до конца. Мысли бурлили бурной рекой, а язык казался неповоротливым; он лишь немигающе вглядывался в императора и тихо произнес:
— Ваше Величество… — Собрав всю оставшуюся мужество и пойдя ва-банк, он снова заговорил: — Хочет ли Ваше Величество сказать… что среди всех красавиц гарема не нашлось ни одной понимающей души?
Помолчав немного, император вдруг неожиданно спросил:
— Любимец императора старше меня годами, у тебя были жены и наложницы, почему же до сих пор нет детей?
Он занервничал еще сильнее, щеки мгновенно залились ярким румянцем, и он пробормотал, опустив глаза:
— Э-э… это подданный немощен…
— Немощен? — в голосе императора послышался смешок. Он снова приблизился к нему, протянул руку и легко приподнял его за подбородок, а теплый влажный выдох коснулся самого уха: — Я… так не считаю.
— Ваше Величество… — сердце его колотилось как безумное, мысли метались без опоры. В этот момент растерянности он услышал, как молодой император прошептал ему прямо на ухо: — В те дни, когда мы предавались страсти, ты ведь не выглядел таким деревянным! Если это не так… покажи мне, дай убедиться, действительно ли ты… так немощен…
Щеки вспыхнули ярким пламенем, казалось, сами уши готовы были закровоточить. Он оцепенело смотрел на красивое лицо императора, оказавшееся совсем близко. Внутри бушевало смятение, но вместе с тем поднялась и какая-то упрямая дерзость. Сделав полшага вперед, он чуть дрожащими пальцами ухватился за рукав императора и хрипло произнес:
— Ваше Величество… раз у Вас есть такое желание, то я… я, разумеется, постараюсь оправдать доверие.
Едва он договорил, как в глазах императора промелькнуло удивление — похоже, тот не ожидал от него такой смелости. Впрочем, всего на мгновение: в этой глубокой темной глубине глаз тотчас заплескалась мягкая рябь, похожая то ли на улыбку, то ли на укор, придавая облику еще больше неизъяснимого очарования. У него в ушах зашумело, сердце заколотилось как набат. Видя, что император не только не отталкивает его, но и выказывает такой настрой, смесь стыда, гнева и непокорности оттого, что его загнали в угол, смешалась с необъяснимым трепетом и обратилась в решимость поставить всё на карту.
Глубоко вздохнув, он продолжал сжимать пальцами рукав императора, словно тот был единственной соломинкой посреди бушующей стихии. Подняв голову, он встретился взглядом с глазами императора — такими глубокими, будто они стремились затянуть его в самую воронку. Сжав зубы, он закрыл глаза и, повинуясь внезапному порыву, прижался прохладными губами к уголку губ императора.
Это касание длилось лишь миг, легко, как крыло бабочки, со смешанным трепетом и испугом. Он было хотел отпрянуть сразу же, но не тут-то было: его талию внезапно крепко обхватила пара сильных рук, лишая всякой возможности двинуться. Он в испуге открыл глаза и столкнулся нос к носу с полным хищного веселья взглядом императора.
— Любимец императора… — низкий голос императора прозвучал с легкой хрипотцей, а конец фразы едва заметно взлетел вверх, — такого… мало.
Не дав ему опомниться, император склонил голову и властно впился в его губы. Это больше не было легким пробным касанием стрекозы; в этом поцелуе чувствовалась непреклонная сила и обжигающий жар. Губы терлись друг о друга, сокрушая оборону и захватывая всё новые рубежи. Теплое дыхание смешалось с тонким ароматом амбры, мгновенно лишив его способности соображать. В голове осталась лишь звенящая пустота, а в ощущениях — лишь истома на губах и безумный бег сердца в груди.
Поцелуй императора был властным и глубоким. Кончик языка разжал его зубы, проник внутрь, сплелся с его языком, заставляя запрокинуть голову и покориться. Ноги ослабели, он едва держался на ногах и мог лишь инстинктивно вцепиться в плечи императора, погружая пальцы в начинающую слабеть шелковую ткань одежд. Ппляшущие тени от свечей отражали на ширме две слившиеся в объятиях фигуры — удлиненные, искаженные и пропитанные невыразимой истомой.
http://bllate.org/book/34434/4245465
Готово:
