Речной ветер разогнал дневную духоту.
Яркая луна висела в небе, отражаясь в зеркале вод, а прохожие сновали туда-сюда, образуя нескончаемый поток. Вокруг царила картина процветания и суеты.
Сяо Лин ел еще теплые засахаренные каштаны.
Несколько посетителей за соседним столиком вовсю хвастались тем, что им довелось увидеть и услышать, а когда заходила речь о самом интересном, все затаив дыхание ловили каждое слово, боясь упустить малейшую детали.
Угощение, приготовленное в этой придорожной лавке, конечно, не могло сравниться с изысканными блюдами из особняков знати, но на фоне столь прекрасного вечера Сяо Лин вдруг подумал, что этот простой перекус обладает особым вкусом, который куда лучше привычных ему деликатесов на яшмовых талонах.
Он почмокал губами, чувствуя, что этот мягкий верок и впрямь готов вскружить ему голову.
*
На самом деле лишь немногие знали, что под Западным рынком скрывается запутанная сеть тайных помещений.
Западный рынок совмещал в себе жилые кварталы и торговые ряды, здесь царила пестрая смесь из самых разных людей, а из-за обилия проживавших тут иностранцев стража поддерживала порядок строже, чем в прочих частях города.
В подземном тайнике царила совсем иная атмосфера — уличная суета и процветание казались здесь чем-то далеким, повсюду веяло мрачным холодом. На не самом большом жертвеннике были вырезаны из синеватого нефрита фигуры зверей с синими лицами и клыкастыми пастями, от одного взгляда на которые издалека становилось жутко. К каменным столбам на жертвеннике были привязаны одиннадцать детей: самому младшему едва исполнилось лет пять, а старшему на вид было не больше двенадцати. Все они были одеты в просторные белые одежды с узором в виде клыкастых звериных морд, лица их перепачканы сажей, а вид выражал глубокое отчаяние. Стоило подойти ближе к жертвеннику, как под ним обнаружились целые наслоения жутких белых костей.
Здесь было темно, сыро и не проникал дневной свет.В неверном свете факелов это место выглядело пугающе и зловеще.
Помимо треска горящих факелов, здесь слышалось лишь мерное капанье воды о каменные плиты пола. Несколько мужчин, назначенных охранять это место, расставили низкий столик и уселись вокруг прямо на земле, чтобы выпить вина. Теперь они валялись враскоряку, мертвецки пьяные.
Сегодня, во время праздника фонарей, в Столицу приехало немало торговцев из других мест, чтобы продать свой товар. Эти кувшины с вином охранники купили в складчину — вышло куда дешевле, чем в обычной лавке. Раз уж их заставили караулить в этом мрачном месте и запретили идти на праздник, они решили, что имеют право хотя бы тайком выпить.
Вино оказалось крепким: поначалу оно казалось безобидным, но стоило сделать несколько глотков, как всех их сморило тяжелым сном.
В дрожащем пламени факелов один из детей поднял голову — он был самым старшим среди них. Посмотрев на спящих охранников, он почувствовал, как в его тусклых глазах вспыхнул огонек надежды. Он облизал пересохшие губы и, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить стражу, обратился к остальным детям:
— Сяо Лю уже выбрался. Он обязательно найдет кого-нибудь, кто нас спасет.
В его голосе звучала непоколебимая уверенность, но в ответ раздалось лишь невнятное бормотание других детей.
Он умолчал об одном: даже если Сяо Лю не удастся привести помощь, самое главное, что он смог сбежать…
Они не пили ни капли воды и не ели ни крошки хлеба уже три или четыре дня. Многие из детей помладше не выдержали и уже потеряли сознание.Он прикрыл глаза, и в тайной комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом стражников.
Это был алтарь Культа Семи Убийств.
Что такое Семь Убийств?
Тот, кто не предан — достоин смерти; тот, кто не сыновен — достоин смерти; тот, кто лишен человеколюбия — достоин смерти; тот, кто вероломен — достоин смерти. А еще те, кто не знает приличий, не обладает мудростью и не ведает верности — вот они, Семь Убийств.
В народе говорят, что при рождении человек добр, но если еще в детстве он проявляет неверность, несыновность, жестокость и вероломство, то он заслуживает смерти. Его следует сурово наказать, чтобы другим неповадно было! Эти слова глава Культа Семи Убийств постоянно повторял.
Поэтому каждый год Культ Семи Убийств приказывал адептам приводить детей, соответствующих этим семи порокам, для кровавого жертвоприношения. В какой бы день их ни присылали, всех детей приносили в жертву четвертого числа четвертого месяца. В этом году их было двенадцать.
Стоит отметить, что среди детей преобладали девочки, а мальчиков было всего несколько.
Самого старшего из детей звали Бай, он родился девятого числа первого месяца, поэтому его назвали Бай Чуцзю. В семье было трое братьев, он был средним. Жили они в деревне Пинли, что в пяти ли к юго-востоку от Столицы, а промышляли торговлей тофу. Старший брат был смышленым и тянулся к знаниям, с ранних лет не выпускал книг из рук — все вокруг говорили, что в будущем он непременно добьется успеха на государственных экзаменах. Младший с малых лет был острым на язык и умел радовать родителей и старших. Лишь Бай Чуцзю с детства рос молчаливым и угрюмым, был некрасноречив и не имел талантов ни к учебе, ни к боевым искусствам, ни к торговле. Родители его не жаловали.
В той же деревне жил один сорванец. В свои четырнадцать лет он только и делал, что воровал кур, промышлял мелким грабежом да приставал к женщинам. Он был ловок, и поймать его было непросто. Местные жители страдали от него, но так как он был еще ребенком, даже если его и приводили в управу, местный чиновник лишь отпускал его с миром, веля родителям лучше воспитывать сына.
Однажды мать того сорванца, плача навзрыд, рассказала односельчанам, что отдала своего неисправимого сына в Культ Семи Убийств на заклание. Она твердила, что поступила бессердечно, но если бы оставила всё как есть, то предала бы односельчан. Женщина рыдала так, словно сердце ее разрывалось на части. Соседи утешали ее, уверяя, что она совершила благое дело, избавив народ от напасти, и принялись одаривать ее семью сезонными овощами и фруктами, на каждом шагу нахваливая супругов за то, что они решились на такой подвиг ради справедливости.
Госпожа Бай видела всё это и мотала на ус. Та женщина и раньше была ей не по душе, а теперь, когда ее стали превозносить как образец добродетели, Госпожа Бай пришла в ярость. Она скрежетала зубами от зависти. К тому же старшему сыну нужно было платить за частную школу, а денег на обучение не хватало. В семье приходилось экономить каждый грош, и жизнь была тяжелой.
Чем больше Госпожа Бай смотрела на своего второго сына, тем сильнее он ее раздражал. Если бы не этот ребенок, благосостояние семьи было бы куда выше — сколько же денег он перевел из дома…Она была в этом убеждена и, чем больше размышляла, тем сильнее крепла в мысли, что приняла совершенно верное решение. Ей казалось, что это самое правильное деяние за все прожитые ею без малого сорок лет…
Посоветовавшись с мужем, она решила отдать второго сына Культу Семи Убийств в качестве жертвы. Людям же они объявили, будто мальчишка постоянно воровал деньги из дома, чтобы тратить их на развлечения, а теперь и вовсе вытащил средства, отложенные на обучение старшего брата, и, дескать, семья, не в силах больше терпеть, была вынуждена пойти на столь крайние меры.
Несколько лет назад проповедники Культа Семи Убийств наведались в их края, и многие сельчане поверили им безоговорочно. Госпожа Бай полагала, что этот Культ Семи Убийств ничем не отличается от буддизма: и те, и другие лишь хотят выманить побольше денег. Буддисты твердят о накоплении заслуг для будущей жизни, а Культ Семи Убийств вещает об уничтожении всех, кто заслуживает смерти, ради создания эпохи великого процветания.
Но какая польза в накоплении заслуг для следующей жизни, если в этой приходится раз за разом тратить последние гроши на благовония? И какая выгода от истребления тех, кто якобы достоин смерти? Жизнь-то всё равно течёт своим чередом, как и текла.
Зато её муж был глубоко убеждён в правоте учения. Мужики часто собирались у края деревни и толковали о том, как восстановить справедливость, искоренить зло, прославить добро и перебить всех, кто подлежит казни…
Глава 14. Семи Убийств (3)
Сегодня на фонарном фестивале не протолкнуться: людской поток не иссякает, а на прилавках всех лавок ещё с раннего вечера развешаны диковинные, ярко раскрашенные фонари. Чэнь Лун сидел на каменных ступенях у входа в Цуйсянлоу, подперев подбородок ладонями, и наблюдал за тем, как снуют туда-сюда посетители.
У подножия ступеней пробился мох, пятнами расползшийся по камню, и мальчик от скуки ковырял его, глядя в пространство. Из ресторана тянулись аппетитные запахи всевозможных блюд; управляющий и слуги так замотались, что с самого начала фестиваля у них не было ни минуты передышки.
Дети его возраста обычно не проявляют особого интереса к еде, предпочитая бегать и резвиться на улице.
— Чэнь Лун, ты правда не пойдёшь? — подошла к нему девочка с двумя пучками на голове, держа в руке только что купленную засахаренную ягоду на палочке.
Чэнь Лун посмотрел на своего отца, хлопотавшего внутри заведения, затем на ожидающую девочку и мог лишь вздохнуть:
— Не могу.
— Ну ладно, тогда мы пошли. — Видя его отказ, девочка не стала настаивать и, подпрыгивая, побежала к друзьям.
Чэнь Лун остался сидеть на ступенях в одиночестве. Стоило ему подумать, что все его друзья отправились гулять на фестиваль, а он один лишён такой возможности, как на сердце стало невыносимо тоскливо. Он едва слышно вздохнул.
С тех пор как его чуть не затоптали лошадиные копыта, его отец — Управляющий Чэнь — пребывал в состоянии постоянного страха за сына, пережив ужас недавней трагедии, и наотрез запретил мальчику покидать Цуйсянлоу в одиночку.
Чэнь Лун и был тем самым ребёнком, которого Лу Янь спас из-под копыт пару дней назад. После того случая мальчик сильно испугался, проболел несколько дней, и к нему не раз вызывали лекаря.
Он был поздним ребёнком управляющего, потерявшим мать сразу при рождении. Жалея сына за раннее сиротство, отец баловал его и нежно любил. Дети в других семьях в этом возрасте уже либо прилежно учились по настоянию родителей, либо помогали по хозяйству, но у него всё было иначе. Отец словно не возлагал на него больших надежд и не строил планов, лишь желая, чтобы сын рос в безопасности и благополучии…
Свет фонарей рассыпался по земле золотистыми бликами, а тени на мостовой, подобно причудливым силуэтам, казались сценами из странного, сюрреалистичного представления. Чэнь Лун, охваченный скукой, погрузился в свои мысли, а мимо торопливо проходили люди, лишь подчёркивая его одиночество и миниатюрность.
Он был слишком мал, чтобы помочь в делах, но и выйти поиграть не мог, поэтому ему оставалось лишь сидеть на ступенях и смотреть на этот шумный, яркий праздник света.
Из переулка на углу улицы вышел мужчина. С горбатым носом, большими оттопыренными ушами, густыми бровями и широкими глазами, он выглядел лет на тридцать с небольшим. Его смуглая кожа и могучее, как у горы, телосложение выделяли его на фоне окружающих. Он был одет в неприметную чёрную куртку и штаны. В отличие от смеющихся и прогуливающихся прохожих, взгляд его был на редкость злобным.
На самом деле, как бы просто он ни одевался, оставаться незамеченным у него не получалось — при таких габаритах невольно возникал вопрос, чем же таким нужно было питаться в детстве, чтобы дорасти до подобных размеров.
Этим человеком был Сун Ган, правый защитник Культа Семи Убийств. Вчера он упустил мальчика, предназначенного для сегодняшнего жертвоприношения, а найти замену к вечеру так и не удалось.
Он не мог рассказать об этом кому попало, поэтому поделился лишь с левым защитником — Чжай Венем, но тот вместо помощи лишь добавил ему раздражения.
С какой стати? Этот Чжай Вень — просто смазливый женоподобный юнец, который и мешка поднять не в силах. Если Глава узнает, неужели он не понесёт наказание вместе с ним? Неужели думает, что выйдет сухим из воды? Почему это он, будучи таким же защитником, ведёт себя так, будто стоит выше по рангу? Да ещё и издевается! А эти бездельники, способные только поглощать пищу? Не уследили за несколькими детьми! Стоило ему отлучиться к любовнице, как всё пропало!
От подобных мыслей внутри Сун Гана закипал гнев.
В мерцании фонарей его взгляд становился всё мрачнее. Он не то чтобы не думал о том, чтобы купить мальчишку у работорговцев, но из-за подачи жалобы на высочайшее имя в Столице усилили меры безопасности. Для въезда и выезда из города требовались пропуски, а внутри не было рынков рабов, да и чиновники в последнее время никого не ссылали и не конфисковывали имущество вместе со слугами… К тому же, где сыскать мальчишку, подходящего по возрасту и телосложению тому, что сбежал?
Целый день поисков не принёс результатов. Сун Ган пропитался потом и летним зноем — от него разило так, что стоило подойти ближе, как ощущался этот едкий запах. Сейчас он был крайне раздражён, а на душе тяжело лежал груз невысказанного негодования.
http://bllate.org/book/36626/4555098
Готово: