Вернувшись домой, Ли Юй не мог нарадоваться добыче: помимо ямса, он принёс завёрнутые в полу одежды дикие яички и даже целый пчелиный сот. И пусть, добывая мёд, он получил несколько укусов, ради сытной еды такая мелочь ничего не стоила.
Вэнь Цзиньбай, увидав всё это богатство, откровенно изумился, но подойти не решился — лишь наблюдал издали, насторожённо и боязливо.
Ли Юй окликать его не стал. Перебрав улов, он прихватил сменное платье и отправился мыться: от него уже несло кислятиной, а после блужданий по лесной чаще подкладка и верх посконной одежды настолько пропитались грязью, что исходный цвет ткани угадывался с трудом.
Летний зной стоял тяжёлый, так что греть воду не потребовалось. Набрав из колодца полное ведро, он разом опрокинул его на себя. Цзиньбай, опешив от подобного зрелища, смущённо отвёл взор и юркнул обратно в халупу.
Тело прежнему хозяину досталось крепкое, поджарое — пожалуй, единственное, за что Ли Юй мог быть ему благодарен.
Наскоро ополоснувшись, Ли Юй направился на кухню. Раз уж удалось разжиться такими славными припасами, грех не приготовить что-нибудь эдакое! В закромах нашлось немного муки — в самый раз для яичного пирожного с ямсом. Выпарив ямс до мягкости, он истолок его, добавил дикого мёду, вбил яички, замесил с мукой пышное тесто и снова отправил в пароварку. Вскоре по двору поплыл густой, захватывающий дух сладкий аромат.
Цзиньбай судорожно втянул носом воздух, и в животе тут же предательски заурчало. Что же этот человек готовит? Запах такой нежный, лакомый... Вкус, наверное, и вовсе сказочный.
«Не смей даже думать об этом!»
Цзиньбай прижал ладони к животу, силясь заглушить голодные спазмы. Забыть просимое его заставлял страх. Разве можно посягать на то, что принадлежит хозяину? Неужто прошлые уроки ничему не научили?
Помнится, однажды, не в силах терпеть лютый голод, он тайком подобрал брошенные мерзавцем засохшие рисинки. Но едва успел отправить одну в рот, как был пойман. Тогда его жестоко избили, а напоследок ткнули лицом в грязь и заставили слизывать остатки еды с земли, точно собаку. С тех пор он зарёкся трогать хоть кроху из его запасов.
Кто же мог подумать, что сегодня в полдень тот же человек отделит ему целую половину похлёбки? Цзиньбай тогда замер от ужаса, пытаясь угадать, в чём подвох, ожидал очередного предлога для истязаний... А тот действительно накормил его. И за всё время — ни бранного слова, ни косого взгляда, лишь тихая, теплая улыбка. Будто его подменили.
«А что, если... если он и вправду изменился?»
В глазах Цзиньбая на мгновение вспыхнула робкая искорка надежды.
Вскорости Ли Юй внёс в горницу глубокую чашу и поставил её на покосившийся стол. В чаше горой лежали брусочки пирожных из ямса — белоснежные, словно нефрит, и обжигающе горячие.
— Подойди, поешь, — окликнул он притихшего в углу юношу. — Или ещё не проголодался? А вот у меня брюхо давно подвело.
Цзиньбай лишь вздрогнул от этих слов и вжался в угол ещё сильнее.
Ли Юй вздохнул. Взяв пышный кусок, он подошёл к нему и аккуратно вложил лакомство прямо в рот гэеру.
— Ну-ка, оцени мою стряпню, — добродушно ухмыльнулся Ли Юй. — Если что не так — говори прямиком, в следующий раз сделаю получше.
От неожиданности — рот вмиг заполнился нежной, тающей сладостью — Цзиньбай опешил и даже забыл, как жевать.
Ли Юй, усмехнувшись, бережно увлёк его к табурету, налил в пиалу чистой воды и подал.
— Не торопись, запьёшь, а то ещё подавишься, — произнёс он тихо. — Нам с тобой отныне вместе вековать, так что бросай эти свои страхи.
От этих слов в груди у Цзиньбая сладостно и больно защемило. Слёзы, которых не могли выбить никакие побои и унижения со дня гибели родителей — слёзы, казавшиеся давно высохшими, — вдруг беззвучно и неудержимо хлынули из глаз.
Увидев, как тот плачет, Ли Юй перепугался:
— Постой, ты чего? Я опять тебя обидел? Да что же это... Прости, я правда не со зла!
За обе свои жизни ему ни разу не приходилось утешать плачущих, так что теперь он лишь беспомощно метался рядом.
К счастью, Цзиньбай быстро совладал с собой. Низко наклонив голову, он утёр слёзы рукавом.
Ли Юй облегчённо перевёл дух и принялся подкладывать угощение в его чашку:
— Ешь побольше. Говорят, от сладостей на душе становится легче, а я тут мёда не пожалел. Давай, налегай.
В прежние времена Цзиньбай был изнежен изысканными кушаньями, но сейчас простые пирожные из ямса казались ему вкуснее любых дворцовых яств. Этот вкус он пронесёт через всю жизнь.
В древности, за неимением вечерних развлечений, люди жили по укладу предков: вставали с рассветом, ложились с закатом. Поужинав засветло, сразу укладывались спать.
Поубирав на кухне, Ли Юй вернулся в дом и замер на пороге. В этой единственной нищей каморке всё было как на ладони. Единственным спальным местом служила узкая деревянная лавка у стены. Но тут у Ли Юя возник закономерный вопрос: а где же весь этот месяц спал Цзиньбай?
Перерыв память прежнего хозяина, он так и не нашёл ни единого воспоминания о том, чтобы гэер ночевал в доме.
Ощутив жгучую неловкость, Ли Юй прождал в горнице довольно долго, но Цзиньбай так и не появился. Тогда он вышел во двор и у дальней стены наткнулся на шалаш. Сколоченный из гнилых жердей и соломы, он еле досягал человеку до пояса. В такой конуре не то что встать — распрямиться невозможно, а при малейшем дожде всё мгновенно промокало насквозь.
— Ты что, ночуешь здесь? — спросил Ли Юй, и в его голосе прорезалась злость.
Прежний хозяин тела был настоящим извергом! Как можно так измываться над человеком?
Цзиньбай испуганно взглянул на него, не понимая причин этой вспышки. Ведь ему строго-настрого запрещалось переступать порог дома после заката! Вот и пришлось соорудить этот шалашик, чтобы иметь хоть какую-то крышу над головой.
Ли Юй прижал ладонь ко лбу. То, что прежний мерзавец умер в своей постели, а не был забит до смерти какими-нибудь добрыми людьми — настоящее недоразумение.
— А ну-ка вставай и иди в дом, — буркнул он. — Нечего в грязи ютиться.
Узкая лавка двоих не вместила бы. Ли Юй уступил её Цзиньбаю, а себе соорудил ложе из двух длинных скамей. Спать на них было сущим мучением — ни вытянуться, ни повернуться, — но на одну ночь пойдёт. Завтра нужно будет сколотить нормальный настил. Ладно хоть сейчас лето, а вот зимой без тёплого одеяла в этой промозглой конуре точно не выжить.
«Завтра надо обязательно сходить в город, попытаться найти какую-нибудь работу. Деньги нужны до зарезу: запасы зерна на исходе, а в доме нет ни соли, ни масла, ни чаю. Да и крышу надо латать — сквозь дыры ночное небо видать, в дождь тут начнётся потоп...»
С этими мыслями Ли Юй закинул руки за голову и вскоре заснул.
Цзиньбай же лежал на жёстких досках, не смыкая глаз. Перевернувшись на бок, он долго разглядывал спящего. Серебряный свет луны, пробиваясь сквозь щели в потолке, мягко очерчивал черты лица Ли Юя. Лицо оставалось прежним, но человек... человек стал совсем другим.
«А значит, есть ради чего жить...»
Он вынес столько боли лишь потому, что в сердце ещё теплилась надежда. И теперь эти мечты начали сбываться. В глазах гэера вспыхнул живой, чистый свет, будто в них отразились тысячи ночных звёзд.
На утро у Ли Юя от ночёвки на узких скамьях ломило всё тело. Потребовалось немало времени, чтобы перевести дух и размять затекшие суставы. К тому моменту Цзиньбай уже принёс свежей воды для умывания. Ли Юю стало даже неловко: взрослый мужик, а его обслуживают, словно барина. Да ещё и тот, кто младше его и сам нуждается в заботе.
Справив скромный завтрак, Ли Юй вспомнил про вчерашний документ. Порывшись в пазухе, он вытащил бумагу и протянул её Цзиньбаю:
— Вот, держи. Это твоя купчая. Запомни: теперь ты свободный человек и никто не смеет тебе указывать. Если захочешь уйти — держать не стану.
Цзиньбай дрожащими пальцами принял тонкий лист. Имея его на руках, он мог в любой момент явиться в ямынь и вернуть себе статус свободного человека! От захлестнувших чувств хотелось и плакать, и смеяться. Сколько унижений и скитаний ему пришлось пережить из-за этой клятой бумаги, и вот теперь она лежит в его ладонях...
При всей радости Цзиньбай понимал, что торопиться нельзя. В официальных книгах ямыня он числится супругом Ли Юя. Куда бы он ни направился, везде потребуются подорожная грамота и разрешение властей. К тому же ситуация в стране оставалась тревожной: как сын опального чиновника, он мог до сих пор находиться под наблюдением. Нельзя рисковать и навлекать беду на человека, который протянул ему руку помощи. Нужно действовать осмотрительно.
Видя, как осторожно Цзиньбай прячет бумагу за пазуху, Ли Юй про себя порадовался, что не зря отнял купчую. Ему-то от неё никакого толку, а юноше — радость.
— Сегодня оставайся дома, — наставлял Ли Юй перед выходом. — А я схожу в город, погляжу, можно ли найти какую подработку. На кухне ещё остались пирожные из ямса, проголодаешься — поешь. К обеду, может, и не вернусь. А как приду, сколочу нормальную кровать, чтобы тебе больше не пришлось ночевать на улице.
Он уже собрался переступить порог, но Цзиньбай удержал его за рукав. Сбегав на кухню, он вернулся с несколькими пирожными, бережно завёрнутыми в чистые листья, и сунул их Ли Юю в руки — на обед.
Ли Юй отказываться не стал: ямса вчера настряпали много, как раз хватит перекусить в дороге.
По этому простому заботливому жесту он понял, что Цзиньбай больше не дрожит при виде него. Отличное начало! Жизнь обязательно наладится, уж в этом-то он не сомневался.
Ли Юй ласково коснулся макушки юноши. Мягкие, шелковистые волосы приятно щекотнули ладонь.
Махнув на прощание рукой, он широким шагом вышел за ворота.
http://bllate.org/book/37633/4844685
Готово:
