Цин Юй произнёс:
— Ты вступил в сговор с императрицей-матерью и князем Чэном. Хотя твои действия ещё не привели к беде, все доказательства ваших связей у меня под рукой. Однако я пока не намерен наказывать тебя. Почему? Потому что, несмотря на твои интриги и стремление стать всесильным министром, твои люди добросовестно исполняли свои обязанности. Сколько бы ты ни боролся за власть, всякий раз, когда на границах вспыхивали беспорядки, ты прилагал все усилия, чтобы обеспечить пограничные гарнизоны военным снаряжением и отсекал любые попытки посторонних вмешаться в дела армии. Во время стихийных бедствий ты также старался изо всех сил, чтобы продовольствие и помощь доходили до пострадавших, а не исчезали по дороге, оставляя лишь десятую часть.
— Ты не верен мне, но верен Поднебесной. Поэтому я оставлю тебя пока в покое, — торжественно сказал Цин Юй. — После того как сегодня будет устранено столь многих чиновников, хоть в Академии Ханьлинь и найдётся немало талантливых людей, всё равно нужны такие старые служащие, как ты, чтобы обучать и направлять их. Сам выбери подходящее время и подай мне прошение об отставке. Твой сын не сможет занимать должности при дворе, но я надеюсь, что твой внук окажется таким же способным, как и ты.
Выслушав эти слова, весь императорский двор замер в изумлении.
Во всей истории разве бывало такое наказание для чиновника? Что это за странное обвинение — «верен Поднебесной, но неверен императору»? Разве это не равносильно измене? Почему же Его Величество не только не карает Ван И, но даже защищает его?
Сам Ван И тоже был глубоко озадачен. Но раз император лично, перед всем двором, дал своё слово — золотые уста не отменяют сказанного — значит, его семья спасена.
Он испытывал облегчение, но ещё сильнее — раскаяние.
Цин Юй видел и помнил всё, что он делал. Государь сказал, что Ван И, пусть и не предан ему лично, остался верен Поднебесной и народу. Именно поэтому он не стал преследовать его за связи с императрицей-матерью и князем Чэном.
Такой правитель для него был настоящим Болеем. Если бы он не поддался соблазну власти и не начал интриговать, то сейчас, без всяких заговоров, мог бы стать одним из самых влиятельных министров при дворе.
Ведь император доверял его способностям.
Он не стал бы самодержавным вельможей, но зато мог бы стать мудрым советником, выдающимся государственным деятелем, опорой трона. Через сто лет его имя вошло бы в историю рядом с легендой о просвещённом правителе, и слава его была бы вечной.
Но один неверный шаг — и всё упущено.
Раньше Ван И гордился своим происхождением из клана внешних родственников. Он думал: если бы не случайность — его сестра, словно кошка, поймавшая мёртвую мышь, стала императрицей-супругой, — он никогда бы так быстро не достиг высот. Именно благодаря этому он согласился, когда императрица-мать потребовала поддержать князя Чэна и ослабить власть Цин Юя.
Теперь же, услышав похвалу императора, он задумался: действительно ли его возвели благодаря родству? Или, может быть, именно его таланты стали причиной того, что его сестру выбрали в жёны государю?
Какова бы ни была истинная причина, если бы после восшествия нового императора он трудился усердно и не соблазнился ещё большими выгодами, то ныне клан Ван достиг бы куда больших высот.
Его сыну, который превзошёл отца во всём — умом, характером и искренней любовью к родине, — теперь придётся отказаться от карьеры чиновника из-за ошибок отца. Это особенно мучило Ван И.
Вот она — ирония судьбы: именно внешнее родство принесло ему успех, и оно же стало причиной его падения.
К счастью, у них есть милосердный государь, который обещал, что следующее поколение снова сможет служить при дворе. Даже начиная с нуля, у рода всё ещё есть надежда на возрождение.
Подумав об этом, Ван И склонился в земной поклон:
— Виновен. Как только дела на северной границе будут завершены, недостойный слуга немедленно подаст в отставку. Благодарю… Ваше Величество за милость.
Цин Юй кивнул, не выказывая эмоций:
— Заверши начатое на северной границе. Пусть твоя карьера завершится достойно. Спустя столетия, когда историки будут писать о тебе, они сочтут твои заслуги превосходящими проступки.
У Ван И тотчас навернулись слёзы. Раскаяние хлынуло через край. Теперь его переполняло не личное горе и не забота о семье — он искренне сожалел, что не стал верным слугой такого государя, который ценил его по заслугам.
Он хотел сказать многое, но слова застряли в горле. Он лишь кланялся снова и снова, пока лоб его не покрылся кровью.
Это зрелище тронуло даже самых недоверчивых чиновников. Даже его политические противники не могли не посочувствовать ему.
Жаль, что один неверный шаг лишил его возможности войти в историю рядом с легендой о мудром правителе!
Для многих приближённых это и было высшей целью в жизни.
Когда Цин Юй велел Ван И подняться, его взгляд переместился на Гань Сюя:
— Гань Сюй, ты — полная противоположность Ван И. Ты верен мне, но чрезвычайно жаден. Ты присваивал солдатское жалованье, растратил средства на помощь пострадавшим, постоянно брал взятки и продавал должности. Я собирался пощадить хотя бы твою семью, ведь ты много сделал для меня в деле против императрицы-матери и князя Чэна. Но ты допустил непростительную глупость в вопросе о татарах.
— Ты думаешь, что просто принял взятку от татар и поддержал мирные переговоры — и этого недостаточно для обвинения в измене? «Главное, что граница временно спокойна, а деньги — пустяк», — так, что ли? Ты презираешь татар, считаешь их дикарями. И раньше, когда присваивал солдатские деньги, наверняка рассуждал: «Могущественная Поднебесная легко справится с ними и без лишних трат». — Цин Юй окинул взглядом собравшихся. — Но вы самонадеянны, а я — нет.
— Сколько раз за всю историю Поднебесной сменялись династии? И каждый раз, при смене власти, северная граница отступала всё дальше на юг! Сколько раз мы заключали браки с варварами, платили дань? В каждом поколении находились те, кто считал возможным унижаться перед ними! — голос Цин Юя звучал всё гневнее. — Но Поднебесная живёт, а они ни разу не были уничтожены. Такой вечный враг существует тысячелетиями. На каком основании вы позволяете себе его презирать? Только потому, что он пока не разрушил ваш дом до основания?
— Представьте: у вас под окном стоит разбойник и ежедневно колотит в ворота, порой даже заходит во двор и издевается. Но вы гордитесь тем, что он ещё не сжёг ваш дом дотла? Если вы так думаете, скоро он сожжёт его вместе с вами! Ведь в прошлых династиях северяне уже захватывали половину Поднебесной, и нашим предкам приходилось ютиться южнее Жёлтой реки. Лишь благодаря кровавым битвам наших предков, лишь благодаря тому, что даже мой отец провёл полжизни в седле, мы смогли постепенно вернуть утраченные земли.
— Спросите любого, кто сражался на границе. Спросите князя Жуна: можно ли позволять себе пренебрегать татарами, когда у нас есть преимущество? Можно ли давать им время на восстановление и ещё посылать им зерно и деньги?
— Кроме того, — продолжал Цин Юй, сдерживая гнев, — из-за ваших действий казна истощилась, армия потеряла боевой дух, народ лишился веры. Мы одержали победу, но вынуждены платить дань! Неужели вы, получившие взятки от татар, не понимали, что это ловушка? Неужели вы настолько глупы, что не видели очевидного заговора? Или же это вы сами оказались дураками, ослеплённые золотом?!
— Гань Сюй, если бы не императрица, которая вовремя приняла меры и сохранила армейскую и народную поддержку, ты стал бы настоящим изменником, а я — преступником перед потомками!
Цин Юй ударил ладонью по подлокотнику трона:
— Скажи мне, как я могу тебя пощадить?!
Гань Сюй рухнул на колени и зарыдал:
— Виновен! Виновен до смерти!
Цин Юй закрыл глаза. Гнев мгновенно улетучился — вместо него появилась боль. Он чуть не вскрикнул: глупо было бить по деревянному подлокотнику, да ещё и с шероховатой поверхностью! Рука заныла.
— Ладно, на этом всё, — сказал он, открывая глаза, в которых блестели слёзы, будто от глубокой скорби. — Я хочу, чтобы вы все поняли: я вижу всё, что вы делаете. У меня есть внутренние весы. Если ваши заслуги перевешивают вины — я не стану вас карать. Пока вы верны Поднебесной, даже если не верны мне лично, я позабочусь о ваших семьях. Вы, учёные, ставите интересы Поднебесной выше интересов правителя — и я это принимаю. Когда я сам стану неразрывно связан с судьбой государства и войду в историю как мудрый правитель, все честолюбивые и принципиальные чиновники сами станут мне верны. Мне не понадобятся жестокие методы, чтобы удержать вас.
— Надеюсь лишь, что вы останетесь верны себе и первоначальным идеалам, с которыми начинали учиться и служить.
На самом деле Цин Юй чувствовал себя очень довольным: он почти без запинок прочитал речь, над которой трудился несколько дней! Просто великолепно!
* * *
Во дворце Феникса Бай Мэн, устроившись поудобнее, просматривала сводные финансовые отчёты, велев служанкам массировать ей спину и ноги.
Через некоторое время она зевнула и посмотрела в окно:
— «Ставить интересы Поднебесной выше интересов правителя»… Для императора такие мысли — настоящая редкость во всей истории.
Если бы прежний император узнал, какие речи теперь произносит его сын, он наверняка воскрес бы из могилы, лишь бы хорошенько отлупить мальчишку.
Разве трон — не главное для правителя? Поднебесная важна лишь постольку, поскольку укрепляет его власть.
Если кто-то угрожает трону, даже самый талантливый и полезный для народа чиновник должен быть уничтожен без колебаний.
Даже самые прославленные правители в истории рано или поздно «ошибочно» казнили верных и мудрых слуг. Правда, потом они «раскаивались» и воздавали им почести. Но любой умный человек понимает: это не ошибка, а расчёт.
Преданность и талант никогда не перевесят царской подозрительности. Какой бы пользы ни приносили такие люди государству, если они хоть немного угрожают трону — их ждёт только смерть.
Поэтому поступок Цин Юя, который простил Ван И за то, что тот защитил Поднебесную, несмотря на заговор против самого императора, казался Бай Мэн крайне глупым.
В Поднебесной полно талантов. Неужели нельзя найти никого, кто заменил бы Ван И? Людей, замышляющих измену, следует казнить как можно жесточе — ради примера другим.
Будь она на месте Цин Юя, Гань Сюй умер бы, и Ван И тоже — разница лишь во времени казни.
Молодой император слишком мягок и чересчур идеалистичен. В её мире это называлось бы «слишком наивным».
Неужели прежний император так плохо его воспитал? В голове у Цин Юя сложился образ идеального правителя, совершенно оторванный от реальности. Из-за этого его поведение порой кажется наивным и даже глуповатым.
Такой наивный подход к управлению создаст огромные проблемы в будущем. Пока император здоров и мудр, чиновники будут служить ему верно. Но стоит ему ослабнуть или впасть в безумие — они тут же «поставят Поднебесную выше правителя» и без колебаний предадут его, найдя нового хозяина.
Что до того, что чиновники растрогаются и станут ему преданы… Бай Мэн в это не верила ни на йоту.
Её прежний мир научил её не доверять человеческой природе.
Она долго размышляла и вдруг почувствовала тревогу.
Поначалу она не собиралась вмешиваться в дела Цин Юя. Даже если его предадут и на трон взойдёт наследник или другой представитель рода, она всё равно останется императрицей-матерью. Более того, новый правитель будет нуждаться в её поддержке, чтобы хоть как-то оправдать своё право на трон.
Поэтому, услышав речь императора, она лишь подумала, что он слишком наивен, но не стала комментировать.
Но теперь, когда всё уже почти завершилось, тревога вдруг нахлынула.
Она редко проявляла мягкость, но сейчас вдруг почувствовала: если Цин Юй действительно сумеет воплотить свои идеалы, а потом, состарившись, станет жертвой предательства тех самых чиновников, которым доверял… Это будет слишком несправедливо.
Хотя для народа это, возможно, и будет благом. Но Бай Мэн не была столь бескорыстной.
Она вздохнула и потерла виски.
Теперь ей стало ясно, почему она так тревожится. Она эгоистка. А Цин Юй уже стал частью её «собственности».
Как же так вышло?
«Всё из-за того, что этот мальчишка слишком мил и аппетитен», — сердито подумала она.
Тем временем Цин Юй, которому предстояло ещё долго оставаться в зале заседаний — даже обед планировался прямо там, — едва сдержал чих. К счастью, он вовремя прикрыл рот рукавом, делая вид, что пьёт воду, и потёр нос.
Иначе весь эффект от его величественной речи был бы испорчен чихом.
«Не простудился ли я? — подумал он. — Перед возвращением во дворец стоит выпить имбирного отвара, а то вдруг заразил Мэнмэнь».
Внизу чиновники горячо спорили о том, как уладить последствия массовых отставок, а Цин Юй уже витал в своих мыслях.
Главный евнух у трона тяжело вздохнул. Может, всё-таки сообщить об этом императрице? Только она сможет урезонить Его Величество.
«Государь, отвлекающийся во время заседаний… — думал он с досадой. — Очень уж хлопотно это для нас, слуг».
http://bllate.org/book/9626/872419
Готово:
