Циньцзюэ всегда был той преградой, что стояла между ним и его шифу Даоином чжэньжэнем. Пусть он и получил объяснения, пусть разумом и принял их, но сказать, что это помогло ему полностью отпустить ситуацию — значило бы предаваться пустым мечтам. Как ни крути, между ним и наставником уже пролегла глубокая трещина, и чем дальше, тем сильнее она разрасталась.
Положение Циньцзюэ было слишком особенным, а связанные с ним обстоятельства — чересчур сложными и запутанными. Даже будучи его наставником, Даоин Чжэньжэнь не мог относиться к нему так же, как к остальным своим ученикам, воспитываемым с самого начала. Особенно после слов Мэнъюя, это чувство стало буквально костью в горле. Он и так был не в восторге, а теперь и вовсе ощущал это как омерзительное бремя. Точнее, не сам статус наставника вызывал у него отвращение, а именно роль учителя для Циньцзюэ.
И теперь, когда вокруг собирались предвестники шторма, он оказался в самом центре водоворота. С одной стороны, внешние силы пытались заполучить кристаллы, с другой — сами обладатели кристаллов становились все более самонадеянными и высокомерными. А помимо этого, внутри его собственного окружения зрело предательство. Когда смотришь на все это со стороны, не остается ничего, кроме горечи.
Можно было бы подумать, что лишь Чжэнь Ди таит какие-то замыслы, но он прекрасно знал — тот, кто первым возьмется за оружие, не обязательно будет единственным, кто мечтает свергнуть лидера. Чжэнь Ди пока не решился сделать первый шаг, но стоило ему поднять знамя, и он тут же нашел бы сторонников. Сяо Хэ был слишком свободолюбив и не любил ввязываться в интриги, но это не значило, что он не имел амбиций. Те, кто производят впечатление людей, которым все безразлично, порой оказываются самыми расчетливыми.
Что же до Чжэнь Чжэна... Он вырос, но вот в плане ума и осторожности — все еще был слишком простодушен. Его сердце оставалось чистым, в нем не было места интригам, и потому он вряд ли предал бы его. Однако самая большая опасность крылась в другом. Весь мир знал: кровь важнее всех клятв. Они с братьями могли поклясться быть вместе в жизни и смерти, но, когда смерть становится реальной угрозой, слова теряют смысл.
Чжэнь Чжэн не был тем, кто мог бы задумать переворот, но его связывала узами родства крепчайшая привязанность к Чжэнь Ди. Тот был единственным близким человеком, что у него остался. Разве он мог не встать на его сторону? Пусть даже он не рвался к власти, его природа заставила бы его сделать выбор в пользу брата.
И если бы это было только личное предпочтение, не было бы так страшно. Но ведь их стихии, хоть на первый взгляд и противоположны, в своей сути дополняли друг друга. Огонь и лед, соединяясь, создают ураганную силу. Если бы Чжэнь Ди и Чжэнь Чжэн ударили по нему одновременно, он не мог бы предсказать, выйдет ли из этой схватки живым.
А что, если к ним примкнет Сяо Хэ? Он никогда не выражал особой верности, и если решит, что следовать за Чжэнь Ди выгоднее, то преданности ожидать не стоит. В таком случае он останется в полном одиночестве.
Но, как и любая шахматная доска, это поле боя имело не только черные, но и белые фигуры. Пока у них был общий враг, внутренние противоречия не могли выйти наружу. Пока борьба за кристаллы не закончена, они не обратятся друг против друга. А это значило, что у него было время расставить фигуры и подготовить почву для следующего шага.
Чжэнь Ди, возможно, и думал о заговоре, но не осознавал главного — сердце уже предало его. И если использовать это как оружие, можно было не только заставить его служить, но и оставить в живых. Не из жалости, конечно. Просто иногда проще управлять живым, чем иметь дело с хаосом, который может последовать за смертью.
Раз так, следовало устранить еще один фактор риска. Циньцзюэ проводил слишком много времени с Чжэнь Ди. Он был зависим от него, искал в нем опору, а значит, рано или поздно, если оставить все как есть, он станет его союзником. Этого нельзя было допустить.
Хорошо, что Мэнъюй сам вызвался стать наставником. Он был умен, сообразителен и знал, как держать ситуацию под контролем. А главное, его происхождение само по себе внушало уважение. Тысячелетний дух циня – это не могло быть пустым титулом. С его помощью можно было избавиться от этой проблемы без лишних усилий. Пусть теперь эта головная боль станет его заботой.
Когда придёт время, можно будет сказать, что именно он обучил Циньцзюэ. Кто тогда посмеет возразить хоть словом? Тем более, если судить по словам Мэнъюя, Циньцзюэ — человек, которого можно привлечь на свою сторону. Если позволить Мэнъюю заняться этим, то это будет весьма разумным решением.
Приказы, конечно, заставляют подчинённых повиноваться, но не делают их по-настоящему преданными. Лучше сыграть на чувствах — это самый лучший способ.
Сегодня он заметил у Циньцзюэ тот же взгляд, с каким на него смотрит Чжэнь Ди. Тогда он испытал сразу два потрясения, из-за чего не смог сохранить хладнокровие.
В тот момент его первой мыслью было поручить Мэнъюю сблизить Циньцзюэ с Цзылу, чтобы пресечь любые возможные чувства Циньцзюэ к нему.
Но теперь, если Циньцзюэ действительно смотрит на него так же, как Чжэнь Ди, это уже совсем другая история...
Однако, что делать с этим вопросом о двойном культивировании между человеком и цинем? Просто привлечь бесполезного человека — слишком невыгодная сделка! Пожалуй, сначала стоит воспользоваться Мэнъюем и разузнать через него всё о гармонии человека и циня. А если в итоге потребуется развить эти отношения в сторону союза с Цзылу, то отсутствие этой составляющей не станет проблемой.
Мэнъюй — старший брат Цзылу. Если не учитывать, что Цзылу является циньлинем Циньцзюэ, то, без сомнения, он будет слушаться своего брата. А он, в свою очередь, подчиняется Циньцзяну. Если так, то через Мэнъюя можно косвенно контролировать Цзылу, а через него — и самого Циньцзюэ.
Это действительно неплохой план! Возможно, ситуация не так сложна, как казалось.
В темноте губы Циньцзяна изогнулись в зловещей усмешке.
Он прокручивал в уме все возможные выгодные для себя исходы. Приняв решение, он ощутил усталость, натянул на себя одеяло и, заключив в объятия мягкого тёплого котёнка, вдыхая его приятный запах, медленно погрузился в сон.
Однако, благодаря технике духовной связи, мысли Циньцзяна эхом отдавались в уставшей голове Мэнъюя и мешали его отдыху.
Но разве только Циньцзян строил планы?
Конечно же, нет!
Просто в отличие от него, Мэнъюй уже обдумал всё заранее, ещё до того, как тот вернулся в свои покои. Ему не пришлось тратить на это много сил, но теперь чужая активность мешала уснуть.
Открыв глаза, он посмотрел на очертания, которые отбрасывала лунная дорожка через оконную решётку, и внезапно ощутил тяжесть пути, что простирался перед ним.
Этот путь с самого начала был обречён быть тернистым.
Но, пожалуй, каким бы трудным он ни был... Он не так уж страшен в сравнении с тем, что было прежде.
Мэнъюй попытался убедить себя в этом, но сам знал, что такие слова не способны развеять холод, поселившийся в его сердце.
Воистину, мир подобен шахматной партии!
Кто же на самом деле играет в эту игру, а кто является всего лишь пешкой?
Чаще всего всё сводится к тому, что богомол охотится на цикаду, а за ним уже наблюдает затаившийся воробей.
Разница лишь в том, кто именно окажется цикадой, богомолом или воробьём.
А что, если ты считаешь себя воробьём, но за тобой уже следит орёл, готовый схватить тебя?
Эта игра — не что иное, как вечная борьба охотников и их добычи.
Вопрос лишь в том, кто из них окажется охотником, а кто — жертвой.
«Да хранит меня Небо!»
***
На следующее утро Мэнъюй потащил Циньцзяна к Циньцзюэ на занятие.
Для Мэнъюя в этом не было ничего сложного — он давно знал всё, что предстояло объяснить, и ему не требовалась никакая подготовка.
— Мэнъюй-гэ, ты пришёл! — Циньцзюэ, нетерпеливо выглядывавший его в саду, тотчас же бросился навстречу, его голос звучал радостно и приторно-сладко.
На самом деле, Мэнъюй и Циньцзюэ не были особенно близки. Раньше они лишь несколько раз сталкивались друг с другом, но последние события позволили им общаться чаще. Открытый и живой характер Мэнъюя, его солнечная улыбка — всё это делало его практически неотразимым для Циньцзюэ! В отличии от Циньцзяна…
Циньцзян всегда холоден, строг, обладает врождённой властью, перед его взглядом хочется склонить голову. Его аура непроизвольно вселяла страх, подавляя окружающих своим неоспоримым величием. А у Циньцзюэ от природы мягкий характер, и перед этой царственной мощью он чувствовал неосознанную боязнь. Или, скорее... подчинение.
Как подданный перед императором.
Но с Мэнъюем всё иначе.
Будто бы он родился с особым даром — той естественной притягательностью, что располагает к себе любого человека. Обаятельный, весёлый, с тонким чувством юмора, лёгким озорством и той искоркой в глазах, что делает его ещё более очаровательным.
Особенно его золотистые глаза, полные живого огня... Они не отпускали даже во сне.
А может, причина была в другом.
Ведь Мэнъюй — дух. Духи не принадлежат ни одному из шести миров. Подобно богам и бессмертным, они свободны от круга перерождений. Если им и можно было приписать место в иерархии, то, пожалуй, ближе всего они стояли к небожителям.
Долговечные, они, к тому же, обладают способностью к единению со всем сущим.
Как слуги Шэньнуна*, наделённые его исцеляющей силой, духи циня становятся любимцами всех живых существ...
* Шэньнун, (神农) - в китайской мифологии один из трёх великих легендарных правителей, известный как Божественный Земледелец. Считается покровителем земледелия и медицины, испытавшим на себе свойства множества трав для изучения их лечебного и ядовитого действия. Центральная фигура в становлении традиционной китайской медицины.
http://bllate.org/book/12503/1112978
