Доктор Фан готовил лапшу на двух конфорках: на одной в кастрюле кипятил воду для лапши, на другой разогревал масло в сковороде. Пока масло грелось на медленном огне, он достал разделочную доску и нож. Под пристальным взглядом Сюй Наньхэна он ловкими уверенными движениями ножа нарезал крупный кусок говядины на ломтики равной толщины.
— Лук ешь? — спросил Фан Шию.
— Ем.
Он нарезал лук и имбирь, затем снова спросил:
— С чесноком нормально?
— Нормально.
Лук, имбирь и чеснок отправились в сковородку вместе с говядиной, зашипело раскалённое масло. Доктор Фан включил вытяжку. Похоже, у него не оказалось лопатки, поэтому, держа сковороду одной рукой за ручку, он вращал её, чтобы содержимое равномерно прогрелось.
Затем...
— Ого, — Сюй Наньхэн смотрел, как тот ловко подбросил содержимое. — Это тоже входило в программу мединститута?
На этот раз Фан Шию не стал шутить, а объяснил:
— В прошлом месяце у меня сломался кран. Чтобы починить его, нужно было перекрыть водяной клапан, но дверь в помещение с водомером в этом доме заклинило, не открывалась. Я поддел её лопаткой, лопатка погнулась и стала непригодной.
— Ты и правда всё умеешь, — заметил Сюй Наньхэн.
— М? — Фан Шию снова подбросил мясо в сковороде, и убавил огонь. Вода в кастрюле закипела, он достал из пакета две порции лапши, забросил их внутрь и накрыл крышкой.
— И готовить умеешь, и краны чинишь, и ещё врач.
Фан Шию усмехнулся:
— Не так уж это и впечатляюще, обычные бытовые навыки.
Затем он добавил:
— Наверное... потому что все эти двадцать с лишним лет я жил один.
Эту фразу, в общем-то, можно было и не говорить. Но ночной разговор с Ян Гао напомнил ему: он не знал, свободен ли Сюй Наньхэн, но хотел, чтобы тот знал — он сам-то точно одинок.
Сказав это, Фан Шию выключил конфорку, бросил зелень в кастрюлю с лапшой, достал из холодильника устричный соус, соевый соус и немного рисового уксуса, плеснул их на дно миски, и можно раскладывать по тарелкам.
— Кинзу ешь? — спросил Фан Шию.
— А... — Сюй Наньхэн только что пришёл в себя. — Сорвать прямо отсюда?
— Ага.
Спустя две секунды.
— Доктор Фан...
— Мм? — Фан Шию отозвался, взглянул на него и замолчал.
Учитель Сюй выдернул из горшочка один из ростков вместе с корнем. И только после этого Сюй Наньхэн осознал, что, возможно, это растение посажено здесь именно потому, что, если обрывать только листья, оно может продолжать расти.
— Доктор, в таком случае ещё можно сделать операцию? — Сюй Наньхэн посмотрел на целый корешок кинзы в руке, затем на него.
Фан Шию доставал палочками лапшу:
— Безнадёжно. Объяви время смерти.
Сюй Наньхэн взглянул на запястье:
— Мои часы сели.
Фан Шию посмотрел на своё:
— Я не надел.
— Тогда просто запомним этот день, — Сюй Наньхэн протянул ему кинзу.
Фан Шию немного беспомощно ответил:
— Учитель Сюй, на корнях ещё земля.
Почтив еë память молчанием где-то полсекунды, Сюй Наньхэн помыл зелень и отдал Фан Шию. Лапша вышла отменной.
После еды Фан Шию нужно было в больницу.
— Ты не заскучаешь один дома?
Изначальный план Сюй Наньхэна на послеобеденное время состоял в том, чтобы читать скачанные статьи. Услышав вопрос, он чуть не выронил палочки:
— Не заскучаю.
Сказав это, учитель, не умеющий скрывать свои мысли, украдкой глянул на ноутбук, стоявший рядом на столе. Доктор Фан также проследил за его взглядом.
— Не заскучаю, — повторил Сюй Наньхэн.
— Хорошо.
— Я читал кое-какие... статьи, — сказал Сюй Наньхэн.
Фан Шию уже доел, вытер губы салфеткой и произнёс:
— А, хорошо.
— Академического характера, — добавил Сюй Наньхэн.
— Хорошо, — кивнул Фан Шию.
— Правда, — настаивал Сюй Наньхэн.
...
Фан Шию посмотрел ему в глаза.
— Я понимаю.
Отлично, чем больше оправдываешься, тем больше подозрений. С чувством отчаяния Сюй Наньхэн уставился в пустоту, затем поднялся и взял миску Фан Шию:
— Иди, я помою.
Фан Шию ничего не ответил, просто встал и последовал за ним.
Двое рослых мужчин теснились в маленькой кухоньке. Логика молодого господина была простой и прямолинейной: под «мытьём посуды» Сюй Наньхэн подразумевал только всполоснуть миски. Фан Шию, вероятно, предвидел это, поэтому и вошёл следом. Пока Сюй Наньхэн мыл две миски, тот протёр плиту, затем вымыл кастрюлю и выбросил мусор.
— Тогда я пошёл, — Фан Шию надел куртку, часы. — Вечером я...
Сюй Наньхэн положил руку на ноутбук и поднял на него взгляд.
Фан Шию:
— Вечером я... смогу вернуться?
Что за слова? Сюй Наньхэн едва понял:
— А?
— Конечно, сможешь, — сказал Сюй Наньхэн. — Это ты меня приютил.
— Боюсь, тебе непривычно делить кровать с другим человеком, — Фан Шию переобувался в прихожей.
Сюй Наньхэн покачал головой:
— Если это ты, то ничего.
Фан Шию на мгновение замер, изо всех сил сохраняя обычные интонацию и настроение:
— Хорошо, тогда я вернусь.
Весь день Сюй Наньхэн переходил от «образа геев на экране» к «ЗППП» и затем к «мужчинам в данмэй-новеллах». В конце концов он закрыл ноутбук, намочил полотенце в горячей воде и положил на заболевшие глаза.
К вечеру, когда Фан Шию вернулся, Сюй Наньхэн чувствовал себя ужасно сильным: он приобрёл солидный теоретический багаж, полностью понял природу гомосексуальности, изучил случаи и разобрался в особенностях.
Однако, снова на кровати рядом с Фан Шию, все эти теории и данные в голове стали подобны скинам в играх. Выполняли чисто декоративную функцию.
Сюй Наньхэн читал те статьи в надежде сначала разобраться в вопросе, такова логика учителя математики: нужно сначала понять условие задачи, осознать, о чём спрашивается, чтобы знать, как отвечать. Но такие вещи не подчиняются логике. Сюй Наньхэн лежал, вытянувшись брёвнышком, уставившись в потолок.
Он также надеялся, что с помощью научных статей сможет проанализировать Фан Шию, выяснить, есть ли у того какие-либо намёки в этом направлении. Но не видел... абсолютно никаких зацепок.
Фан Шию лежал на боку, просматривая на телефоне снимки пациента, которому завтра предстояла операция. Но интернет плохо работал, изображения загружались слишком медленно. Фан Шию сдался, он уже привык к местной сети. Просто заблокировал экран и решил завтра посмотреть снимки на работе.
Едва он отложил телефон и перевернулся на спину, как спросил:
— Тебе удобно так лежать?
В мозгу Сюй Наньхэна вовсю гремели баталии, поэтому, услышав голос, он испуганно вцепился в край одеяла:
— А? ...А, я... вроде нормально. Я размышляю.
— О статьях, что днём читал?
Взгляд Сюй Наньхэна напрягся:
— Это были академические статьи.
— Тебе не нужно снова это подчёркивать, я верю.
— Правда? — Сюй Наньхэн искоса взглянул на него и сглотнул. — Доктор Фан, как ты думаешь, что важнее, эмоции или разум?
Фан Шию повернул голову. В комнате темно, за окном ветер шелестел листьями, звёзд сегодня не видно. В темноте он едва мог разглядеть силуэт Сюй Наньхэна. Фан Шию спросил:
— Ты... столкнулся с какой-то проблемой?
— Вроде того, — Сюй Наньхэн смотрел в потолок, не смея взглянуть на него. — Потому что в этом деле у меня... нет опыта. Я просмотрел примеры, но не смог вывести подходящий мне метод решения. Я пытался убедить себя, что если нет жизненного опыта, нужно иметь смелость. Но обнаружил, что и смелости у меня тоже нет.
Все эти бессвязные слова, произнесённые Сюй Наньхэном без видимой причины, Фан Шию, казалось, понимал с полуслова.
Потому что он и сам находился в подобном состоянии. Хотя Фан Шию отдавал себе отчёт, что, вполне вероятно, они с учителем Сюем говорят совсем о разных вещах: один про крепостную стену, другой про тазобедренную кость.
— Могу я... — Фан Шию сглотнул, — подробнее спросить о твоей проблеме?
— Возможно, ты... — Сюй Наньхэн тоже сглотнул, — не сможешь.
И добавил:
— Дело не в недоверии, просто это крайне личное.
Лежать, вытянувшись по струнке, было не очень удобно. Он расслабился, захотел взять телефон, но едва пошевелился, как под одеялом коснулся тыльной стороны руки Фан Шию.
В момент соприкосновения кожи с кожей оба одновременно застыли.
Они окаменели, будто дотронулись до чего-то запретного. В этой тихой уездной ночи в спальне внезапно стихло даже дыхание.
Двое замерших людей, крошечный участок соприкосновения кожи и оглушающая тишина, вызванная затаённым дыханием.
Затем раздался звук уведомления на телефоне Фан Шию. Он не ставил беззвучный режим, и этот сигнал прозвучал особенно громко. Словно дождавшись спасения, они отстранились друг от друга, а Фан Шию потянулся к телефону у изголовья.
Врачам сообщения в такое время обычно не сулят ничего хорошего. Действительно, оно оказалось отправлено его наставником. Он даже не открывая чата, тут же сел на кровати.
И лишь затем выдохнул с облегчением.
— Что-то случилось? — спросил Сюй Наньхэн.
Фан Шию:
— Всё нормально. Это мой наставник спрашивает, во сколько я завтра смогу прийти.
— Боже, — Сюй Наньхэн не знал, смеяться или плакать. — И из-за такого ты так разволновался.
Фан Шию тоже улыбнулся и снова лёг:
— Потому что все эти годы он обращался ко мне глубокой ночью исключительно в экстренных случаях. Однажды в Пекине он ночью написал мне, что в приёмном отделении не хватает рук, поступили десятки пострадавших в аварии, и попросил прийти помочь.
— И что же? — поинтересовался Сюй Наньхэн.
— Но тогда у нас в семье была всего одна машина, и он уехал на ней... А, наставник — это мой отец. Он уехал, мне было не на чём добираться. Снег тогда шёл сильный, такси ни поймать, ни заказать не получалось. У меня не осталось выбора, пришлось звонить в полицию, — рассказал Фан Шию.
В его словах содержалось столько информации: оказывается, тот наставник и есть его отец. Сюй Наньхэн подумал, что, вероятно, это делалось чтобы избежать лишних разговоров. Например, если бы в больнице он напрямую называл его «папой», заподозрили бы, что Фан Шию устроился по блату.
— Жаль, что мы не познакомились раньше.
— Да.
Сюй Наньхэн нахмурился:
— А? Вы с отцом вместе работаете по программе помощи Тибету, так почему не живёте вместе?
— Потому что, кроме нескольких руководителей, никто не знает, что мы родственники. У меня фамилия матери, я всегда зову его «учителем Гу». По этой программе поддержки Тибета выделяется отдельное жильё на человека, — объяснил Фан Шию. — Но то, что мы оба здесь, просто совпадение. Отец не просил меня записываться, я сам увидел объявление и подал заявку.
Сюй Наньхэн понимал, что не стоит расспрашивать, но подобная атмосфера, в кромешной тьме, под одеялом, так располагала к беседе:
— Напряжённые у вас отношения?
— Нет-нет, — ответил Фан Шию. — Просто... у моей матери после родов возникли осложнения, и она умерла. Когда он давал мне имя, то использовал её фамилию.
— Ах, прости, — Сюй Наньхэн растрогался.
— Ничего, не стоит извиняться, — Фан Шию лежал, немного расслабившись. — Что до медицины... Когда я подавал документы, он специально сказал: «Хочешь что-то изучать — поступай, необязательно на врача, работать врачом тяжело».
— И правда, выглядит утомительно, — сказал Сюй Наньхэн.
Ему нравилось слушать, как Фан Шию рассказывает о себе. Он осознал, что испытывает к нему ещё больший интерес, чем предполагал.
— Так вы с учителем Гу работаете в одной больнице.
— М-м, — Фан Шию тихо усмехнулся. — Это и правда совпадение. Отец очень занят, я тоже. У нас почти нет времени на общение. Однажды в больнице, уже в халатах, мы столкнулись, и он с удивлением смотрел на меня несколько секунд.
Сюй Наньхэн представил эту картину и фыркнул.
— Так у вас, выходит, неплохие отношения?
— Да, просто мы оба слишком заняты, редко пересекаемся, — Фан Шию прокашлялся, прочищая горло. — В детстве он тоже вечно пропадал на работе, изредка находил время проверить мои домашние задания. Иногда у него голова шла кругом: помню, во втором классе средней школы он полдня объяснял мне высшую алгебру, а потом спохватился: «Ой, и правда, это ещё рановато».
— Пфф, — Сюй Наньхэн попытался сдержаться, но не смог и рассмеялся.
Фан Шию тоже засмеялся.
Учитель Гу Чанцзэ в молодости пережил и радость отцовства, и горечь потери жены, великое счастье и великую печаль. Обнимая ещё младенца Фан Шию, он прошёл через очень тёмные времена.
Двадцать девять лет Гу Чанцзэ не женился повторно и не заводил романов, заглушая боль огромной рабочей нагрузкой. Всё, что он мог дать Фан Шию, — это почти все свои средства, связи и знания.
Между отцом и сыном не было ни недопонимания, ни запретных тем. На день рождения Фан Шию учитель Гу неумело варил ему не очень вкусную лапшу. В доме хранилась фотография матери, и учитель Гу рассказывал ему о молодости Фан Миньшу.
— В общем, никаких мелодраматичных историй, никакого отчаяния, разрушений или потрясений в прошлом, — Фан Шию поднял руку и потрогал свёрнутое одеяло с Дораэмоном, на котором лежал. — Я самый обычный человек.
— А ты? — спросил он. — Владелец мерседеса.
Своим вопросом Фан Шию прямо дал понять, что хочет знать о Сюй Наньхэне всё.
— М-м, у меня дружная и гармоничная семья, и... кхм... и учитель Сюй живёт в пекинском районе Дунчэн, в здании с внутренним двором-сыхэюанем.
— Ого, — Фан Шию притворно восхитился. — И как же молодой господин Сюй удостоил здешние места своим страданием?
— Волонтёрство, — пропел Сюй Наньхэн. — Принёс себя в жертву.
— Тогда почему учитель Сюй приехал на машине один?
— Эх, да ведь... — Сюй Наньхэн резко сменил тему, — ведь нужно же было спасать тебя на трассе 109, доктор Фан.
— Ой-ой, — рассмеялся Фан Шию. — Да ну, что ты.
Слова и правда вышли чересчур наигранными. Закончив фразу, Сюй Наньхэн сам рассмеялся. Деревянная кровать в уездной квартирке затряслась в такт смеху двух взрослых мужчин, синхронно заскрипев.
Это уже...
Смех стих.
Кто-то кашлянул, и атмосфера снова стала неловкой. Вот именно поэтому, когда двое укрыты одним одеялом, нужно просто спать. «Пейте больше горячей воды и не засиживайтесь допоздна» — древняя мудрость плохому не научит.
— Ах, — Сюй Наньхэн наконец нашёл способ разрядить обстановку.
Он вкратце рассказал Фан Шию историю о волонтёрстве в своей пекинской школе. Он излагал легко, ведь, выйдя из той ситуации, понимаешь, что это сущие мелочи.
Он ожидал, что Фан Шию утешит его словами вроде «не принимай близко к сердцу».
Однако, выслушав, Фан Шию серьёзно сказал:
— Тебе не нужно оправдывать чужие ожидания. Ты сам по себе прекрасный человек — добрый, умеющий находить баланс, вежливый, мягкий. Ты готов принять настоящее положение дел, у тебя есть смелость идти на компромисс, и в тесноте этих компромиссов ты продолжаешь бороться. Неважно, живёшь ли ты в сыхэюане в Дунчэне или в «пещере с водопадом» в переулке, учитель Сюй, ты... прекрасный человек...
Фан Шию последние дни почти не спал, точнее, в последнее время ему никак не удавалось как следует выспаться.
Из последних сил он договорил фразу до конца и тут же погрузился в глубокий сон. Он был слишком измотан и устал. Рассказав Сюй Наньхэну о себе, он словно сдал важную работу и наконец обрёл покой. Он обычный человек, и семья у него простая, а потому он больше не мог бороться с нахлынувшей сонливостью.
Сюй Наньхэн же поднял руку и прижал её к груди, пытаясь унять бешено колотившееся сердце — даже если рядом спит кардиохирург, так нельзя, что же это за самоуправство?
http://bllate.org/book/12537/1225426
