Глава 49
На следующий день Чи Сяочи проснулся от запаха еды.
Со стороны кухни доносился негромкий звон посуды: кастрюли, миски и тарелки тихо постукивали друг о друга. Этот простой домашний шум и вкусный аромат завтрака почему-то особенно успокаивали.
Чи Сяочи поднялся, сунул ноги в великоватые хлопковые тапочки и, шлёпая ими, вышел из спальни.
Квартира находилась на верхнем этаже дома в старом районе Биньчжоу. Около ста квадратных метров, две спальни и две гостиные. Жилой комплекс не бросался в глаза и не выглядел элитным, зато был тихим, спокойным, да и транспорт рядом ходил удобно.
Для холостого мужчины его возраста, у которого уже имелись и квартира, и машина, Дун Фэйхун считался завидной партией.
Чи Сяочи только подошёл к кухне, как эта завидная партия сама вышла ему навстречу.
— Проснулся? Хорошо спалось?
Чи Сяочи кивнул.
— В шкафчике у раковины есть одноразовая зубная щётка и полотенца, — сказал Дун Фэйхун. Он держал в руках только что приготовленное блюдо и кивнул в сторону ванной. — В этот раз я не всё успел подготовить. Когда придёшь в следующий раз, соберу для тебя полный набор вещей, чтобы ты мог оставаться надолго.
Чи Сяочи чуть смущённо сказал:
— Не нужно так хлопотать.
Дун Фэйхун всем видом показал: это мой долг.
Пока Чи Сяочи умывался, он сказал 061:
[Подозреваю, Дун Фэйхун — давно потерянный родной отец Дун Гэ.]
061: […] Вообще-то это я.
Чи Сяочи продолжил рассуждать вполне логично:
[Иначе почему он так хорошо относится к Дун Гэ?]
061: […] Потому что это я.
Чи Сяочи выплюнул пену.
[Лю-лаоши, так кто он вообще такой?]
[Вчера, когда ты уснул, я проверил его биографию, — сказал 061. — Дун Фэйхуну двадцать семь лет. Художник маньхуа, убеждённый холостяк, дурных привычек нет. Его отец и отец Дун Гэ в молодости серьёзно поссорились, поэтому семьи почти не общались. Он учился в Японии, примерно три года назад вернулся. Два года назад попал в аварию, сильно повредил руку. Сначала хотел лечиться за границей, но тогда в Биньчжоу как раз приехали несколько известных международных специалистов по неврологии на обмен опытом, и он не уехал.]
Чи Сяочи кивнул.
Это объясняло расхождения с воспоминаниями Дун Гэ.
Когда жизнь начинается заново, какие-то перемены неизбежны.
Если бы Дун Фэйхун уехал за границу лечить руку, он не вернулся бы как минимум год или полтора. А если бы потом решил осесть там, тоже неудивительно, что он так и не появился в самый тяжёлый период жизни Дун Гэ.
Чи Сяочи кивнул.
[Ладно. Понял.]
061: […] Фух. Удалось скрыть.
Когда Чи Сяочи закончил умываться, Дун Фэйхун как раз поставил на стол тарелку картофельной соломки.
Края зелёного лука чуть скрутились от горячего масла, редкие кусочки красного перца ярко проступали на ровной золотистой картошке. Две пары палочек и две пиалы были расставлены аккуратно. Палочки были из красного дерева, пиалы — пузатые, с синим узором по белому фарфору. Они доверху были наполнены рисовой кашей, и зёрна почти разварились.
Дун Фэйхун сказал:
— Кашу я поставил вариться ещё вчера, когда ты спал. Специально дал ей немного остыть, сейчас уже не должна обжигать.
Когда Чи Сяочи взял палочки, Дун Фэйхун снова заговорил:
— Если у вас в спортивной школе на выходных нет дел, приезжай к дяде. Ты совсем маленьким уехал из дома. Пусть ты ничего не говоришь, но в душе тебе, наверное, всё равно иногда кажется, что тебе некуда вернуться. А у дяди будет горячая домашняя еда и тёплый дом, куда можно прийти. Как тебе?
Чи Сяочи задумался.
Этому внезапно объявившемуся «дяде» он пока не мог верить полностью.
Но если тот был искренен, появление такого дяди для Дун Гэ было бы только на пользу: и в жизни, и в воспитании.
Он не стал сразу отвечать, взял палочками немного картошки и отправил в рот.
А затем застыл и поднял глаза на Дун Фэйхуна.
061 и Дун Фэйхун почти одновременно спросили:
— Что случилось?
Дун Фэйхун попробовал картофельную соломку палочками.
— …Вкус вроде нормальный.
Чи Сяочи проглотил то, что было во рту.
— Мне попался перец.
Дун Фэйхун улыбнулся, поднялся и налил ему из кулера стакан тёплой кипячёной воды.
— Ешь медленнее. Не торопись.
Чи Сяочи молча кивнул, но движения у него, наоборот, стали быстрее. Он без лишних слов съел всё, что стояло на столе.
Когда Дун Фэйхун и Чи Сяочи спустились вниз и сели в машину, мужчина вернулся к вопросу, который только что прервался:
— В пятницу после дневной тренировки мне приехать за тобой?
Чи Сяочи пристегнул ремень безопасности и ответил тоном Дун Гэ:
— …Мне нужно тренироваться.
— Тренировки всё равно нужно чередовать с отдыхом, — сказал Дун Фэйхун. — Рядом с домом есть каток. Хозяин там — мой одноклассник из средней школы.
Раз уж целую квартиру он уже создал, добавить поблизости каток было не такой уж большой проблемой.
Чи Сяочи подумал и слегка кивнул, принимая предложение Дун Фэйхуна.
Дун Фэйхун сразу улыбнулся, наклонился к нему и потуже поправил шарф.
— Машина старовата, печка работает не очень. Не простудись.
Чи Сяочи опустил глаза. Длинные мягкие ресницы скрыли лёгкую тень в его взгляде.
Проводив взглядом Чи Сяочи, который вошёл в спортивную школу, Дун Фэйхун сел обратно в машину, стёр влагу со стекла и решил позже найти место без людей и камер, чтобы снова устроить исчезновение из мира людей.
Случайно он заметил, что вдалеке, у входа в переулок напротив дороги, несколько подростков с нелепыми разноцветными причёсками высовывают головы, смотрят вслед Дун Гэ и тычут пальцами.
Потом они втянули свои черепашьи головы обратно в переулок.
— Он. Вот тот пацан. Вчера он моего младшего брата избил.
— Этот женоподобный пидорок? Один против четверых?
— Борзый, да?
— Ещё какой борзый. Братец мой тоже размазня: сказал, мол, не лезь к нему, у него кто-то за спиной стоит. Тьфу, трус. Думает, я испугаюсь? Он моего брата опозорил, значит, и мне дорогу перешёл. Такое можно спустить?
— Ну что, уделаем его?
— Уделаем. Только не насмерть. Он всё-таки спортсмен. Если покалечим, нам самим несладко придётся. Просто хорошенько отмутузим.
— В этой школе охрана строгая. Нас, наверное, не пустят.
— Да какие дети в таком возрасте не сбегают с занятий?
— Тоже верно. Пусть твой брат за ним следит. Он всё равно когда-нибудь останется один. Тогда мы… Кто там?!
Пока они распалялись, высокий толстяк с крашеными серебристыми волосами вдруг вскрикнул. Он указал на вход в переулок:
— Там только что была чья-то тень.
Остальные посмотрели туда, куда он показывал, но ничего не увидели.
Старший брат Сюэ Ибая скривил рот.
— У тебя глаза в заднице, что ли?
Сереброволосый толстяк всё это время стоял лицом к выходу из переулка. Ещё две-три минуты назад он заметил у входа странную тень, но не подумал, что там может быть человек.
А только что эта тень шевельнулась.
Чтобы доказать, что не врёт, он быстро пошёл к выходу из переулка и выглянул наружу.
У входа были сложены несколько пенопластовых ящиков.
Пока остальные дружно смеялись над толстяком, Дун Фэйхун вновь появился на водительском сиденье машины.
В прежней жизни Дун Гэ и без того хватило травли от Сюэ Ибая. Его старший брат просто не успел вмешаться, поэтому такой сцены вообще не было.
Издалека посмотрев на толстяка, который озадаченно чесал затылок, Дун Фэйхун завёл машину и наугад выбрал направление.
Сегодня Чи Сяочи пришёл на тренировку в красно-золотом костюме.
В тот миг, когда он надел коньки, в сердце Чи Сяочи вспыхнуло странное чувство.
Словно он добровольно надел те самые проклятые красные туфельки из сказки и предпочёл бы сгореть в буйном пламени дотла, только бы не стать пылью, которую без разбора топчут чужие ноги.
Чи Сяочи медленно выехал на лёд и сказал:
[Сейчас только одна песня может выразить мои чувства.]
В голове у 061 сразу всплыли и «Моряк», и Чжэн Чжихуа, и «Я и моё последнее упрямство», и всё в таком духе.
Чи Сяочи запел:
[Если ты огненная птица, то я, конечно, пламя вокруг тебя, вокруг тебя, сожгу тебя, сожгу тебя, йе-йе.]
061: […]
По справедливости, если хочешь что-то сказать, можно ведь просто сказать. Зачем петь?
Особенно два последних «йе». Это был почти гениальный штрих: от этих «йе» у 061 чуть не посыпалась вся система.
Отвлёкшись на мелочи и пострадав от демонического пения, 061 так и не обратил внимания на ту небольшую странность, что произошла утром за столом.
А Чи Сяочи, следуя инстинкту этого тела, полностью погрузился в тренировку.
В спортивной школе тренировки чередовались с обычными занятиями. Заботясь о здоровье детей, школа установила правило: ежедневно находиться на льду можно не больше трёх часов.
Но под давлением инстинкта Чи Сяочи прыгал до тех пор, пока тренер не пришёл прогнать его со льда.
Всё это время он повторял одно и то же движение.
4T.
Тот самый прыжок, который когда-то сломал ему карьеру.
В углу катка он механически повторял это движение снова и снова: прыжок, падение, снова прыжок, снова падение.
Детское тело было гибким и лёгким. Падать было не так уж больно, а приёмами защиты от падений владел каждый фигурист.
Но каждый раз, когда он сталкивался с твёрдым льдом и его окружал запах ледяной крошки, Чи Сяочи чувствовал, как его тянет заплакать.
Эта жажда и это упрямство исходили от человека внутри него.
В глазах посторонних его почти безумное поведение, конечно, выглядело смешно.
Один тренер проходил мимо, увидел, что он отрабатывает 4T, и нарочно громко сказал:
— Эй, ты там! Не можешь прыгнуть, так не прыгай! Ещё ходить не научился, а уже на четверные полез? Убьёшься, кто отвечать будет?!
Чи Сяочи ничего не сказал.
Он отвёл правую ногу назад, и внешнее ребро конька вычертило на льду дугообразный белый след.
В следующее мгновение он взмыл вверх, как вспорхнувший лесной скворец. Серебряный браслет на запястье во время полных четырёх оборотов оставил в воздухе гладкую серебристую линию.
Когда он устойчиво приземлился, лезвие выбило изо льда брызги, похожие на россыпь разбитого нефрита.
Он проскользил ещё два шага, повернулся к тренеру, который только что насмехался, и одной рукой описал в воздухе полукруг. Затем положил ладонь на живот и изящно поклонился.
Тренер даже не сразу понял, что произошло. Только когда Чи Сяочи уже уехал, он резко втянул холодный воздух.
…Он только что прыгнул полноценный 4T, который даже на международных соревнованиях редко удаётся выполнить идеально?
После сегодняшней тренировки Чи Сяочи подъехал к борту, снял коньки и пошёл в раздевалку.
Бурная, рвущаяся наружу инстинктивная сила принадлежала Дун Гэ внутри этого тела, а вот усталость пришлось терпеть Чи Сяочи.
Когда он вошёл в тёплую раздевалку, разница температур между катком и помещением сразу дала о себе знать: от головы Чи Сяочи потянулись белые струйки пара, и выглядело это довольно волшебно.
Впрочем, почти каждый ребёнок в раздевалке сейчас был таким же, словно окутанным бессмертным туманом.
Он сел, весь мокрый от пота, стянул тренировочный костюм и заговорил с Дун Гэ внутри себя: «Мы неплохо справились, правда?»
Услышав этот чуть гордый и при этом мягкий тон, 061 улыбнулся краешком губ.
Такого Чи Сяочи действительно было трудно не любить.
Но Чи Сяочи ещё не привык к тренировкам такой интенсивности, и телесная усталость напрямую ударила по духу.
Поэтому через час на уроке английского он вырубился прямо на парте.
Даже во сне его ноги под партой всё ещё неконтролируемо повторяли смену танцевальных шагов.
Ему приснилось детство.
В те годы он часто делал уроки вместе с Лоу Ином.
В глазах многих Лоу Ин был не просто отличником, а настоящим богом учёбы.
Он из года в год занимал первое место, причём всегда опережал второго больше чем на двадцать баллов.
Многие говорили, что хотят вскрыть ему голову и посмотреть, что у него внутри. Ведь человек, у которого сбор мусора был основным занятием, а учёба словно шла довеском, всё равно умудрялся получать такие баллы. Небеса были чересчур несправедливы.
Но тогда Чи Сяочи не ощущал этого особенно остро.
Он был младше Лоу Ина на два года. В его глазах Лоу Ин не казался настолько ослепительно выдающимся. Он скорее действовал незаметно, как тихий дождь, что беззвучно пропитывает землю. Когда он объяснял задачи, редко прибегал к лишним хитростям и обычно давал самые простые, прямые решения.
Только дважды он чуть выдал себя.
Первый раз случился, когда Чи Сяочи не понял задачу и спросил, нет ли способа попроще.
Лоу Ин сказал:
— Я сравнил. Из шести способов этот самый простой.
Второй раз школа Чи Сяочи велела ученикам вести тетрадь ошибок. Чи Сяочи прибежал к Лоу Ину с мученическим лицом и спросил, нужно ли им тоже такое делать.
Лоу Ин ответил:
— Если задали, значит нужно.
Чи Сяочи сказал:
— Покажи, как оформлять.
Лоу Ин слегка виновато сказал:
— Но у меня нет ошибок, которые можно туда записать.
Примерно через два-три месяца Чи Сяочи пришёл к Лоу Ину поиграть и вверху аккуратно сложенной стопки тетрадей увидел одну с подписью «Тетрадь ошибок».
Чи Сяочи тут же задрал хвост трубой, взял тетрадь и принёс её Лоу Ину, размахивая перед ним:
— Лоу-гэ, ты меня обманул! Ты же говорил, что у тебя нет тетради ошибок.
Лоу Ин в это время чинил полусломанный радиоприёмник. Он поднял голову, посмотрел, снова опустил взгляд и мягко сказал:
— Это твоя тетрадь ошибок.
Чи Сяочи с удивлением открыл её, и она действительно оказалась его.
Но каждый штрих и каждый знак были выведены до крайности аккуратно, и почерк явно принадлежал Лоу Ину.
Чи Сяочи с любопытством спросил:
— Зачем ты сделал её за меня?
Лоу Ин спросил в ответ:
— А ты сам сделал бы?
Чи Сяочи, который вообще ничего не сделал, тут же начал подлизываться:
— Лоу-гэ самый лучший!
Лоу Ин маленькой отвёрткой выкрутил крошечный винтик.
— Скажи ещё раз.
Чи Сяочи повторил:
— Лоу-гэ самый лучший!
Лоу Ин улыбнулся, и в его глазах словно распустились тёплые цветы.
Даже много-много лет спустя Чи Сяочи всё ещё вспоминал те сумеречные вечера, когда один человек делил с ним свет настольной лампы и тихо подсказывал у самого уха:
— Здесь можно провести вспомогательную линию.
Чи Сяочи разбудил прилетевший от учителя кусок мела.
Учитель английского был здоровенным мужчиной: ростом под метр восемьдесят и весом под девяносто кило. Он ткнул пальцем в сторону Чи Сяочи и сказал:
— Зад высоко задрал? Значит, всё уже выучил? Раз выучил, переведи это предложение!
Чи Сяочи послушно встал.
[Лю-лаоши. Лю-лаоши.]
061, призванный на помощь, сказал:
[Страница восемьдесят девять, третья строка слева. Смысл такой: «Для меня, человека, который много лет живёт за границей…»]
Чи Сяочи повторил за ним.
Человек, который в прошлом мире щёлкал английский и испанский как орешки, нарочно перевёл предложение уровня начальной школы запинаясь и спотыкаясь.
Когда он закончил, учитель английского даже немного удивился.
— Неплохо. Спишь, а всё равно слышишь?
Чи Сяочи опустил голову и сдержал желание съязвить.
Учитель английского велел ему сесть.
После удара мелом Чи Сяочи стал заметно послушнее и очень серьёзно принялся рисовать в учебнике.
061 заглянул посмотреть. На иллюстрации была скромная иностранная девушка, а Чи Сяочи пририсовал ей удивительно реалистичный тяжёлый мотоцикл и сигарету в зубах. Подумав, он добавил за её головой плакат.
[Родить сына и родить дочь — совсем не одно и то же. Родишь сына, и потом ему пару не найти.]
061: […]
Он вдруг начал сомневаться, как Чи Сяочи в своё время поступил в сильную старшую школу и три года удерживал первое место в параллели.
Дун Фэйхун приехал забрать Чи Сяочи на ужин в среду, а ученики спортивной школы, чьи семьи жили в городе, могли на субботу и воскресенье возвращаться домой.
Через два дня после обеда Чи Сяочи ждал у школьных ворот.
Поскольку мобильного телефона у него не было, он не мог договориться с Дун Фэйхуном о точном времени. Поэтому он купил рядом блин с картофельной соломкой и ел его, пока ждал.
061 предложил:
[Подожди в лавке. Там теплее.]
Чи Сяочи с полным ртом невнятно сказал:
[Я хочу его увидеть.]
061: […] А? Что происходит?
Но раз Чи Сяочи так хотел, 061 должен был ускорить время.
Он оглянулся и увидел, что несколько разноцветных голов с недобрыми намерениями следят за одиноко сидящим Чи Сяочи.
Зимой темнеет особенно рано. Родители, пришедшие забрать детей, постепенно разошлись. Один Чи Сяочи всё ещё сидел под светом маленького магазина и ждал, вытянув шею.
Увидев, что момент почти пришёл, несколько человек, дрожавших от холода, обменялись взглядами.
Главным был старший брат Сюэ Ибая.
Он уточнил:
— Идём?
Сзади никто не ответил, но он не придал этому значения и шагнул к Чи Сяочи.
И как раз в тот миг, когда он первым вышел из переулка, сзади протянулась рука, зажала ему рот и, перехватив горло, прижала спиной к себе.
Низкий приятный голос прозвучал у самого уха:
— Тс-с.
У мальчишки волосы встали дыбом.
— М-м-м!
Краем глаза он увидел, что четверо дружков, которые только что гуськом шли за ним, уже избиты до потери сознания и валяются по всему переулку.
Два дня назад 061 ещё не мог точно понять, просто они треплются или говорят всерьёз, поэтому не стал действовать.
Теперь, когда он поймал их с поличным, церемониться было уже незачем.
Он приблизился к уху человека, чьи глаза были полны ужаса, и низким голосом, словно обсуждая дело, спросил:
— Больше не трогайте Дун Гэ. Хорошо?
Глаза маленького хулигана были полны страха. Он даже не успел подумать, сразу принялся отчаянно кивать, собираясь сначала пережить этот раз, а потом уже решать.
Но в следующую секунду в переулке раздался сдавленный крик.
Примерно через десять минут старый Buick медленно остановился перед Чи Сяочи, который уже давно ждал.
Стекло опустилось, открывая мягкое, приветливое лицо Дун Фэйхуна.
— Заждался?
http://bllate.org/book/13294/1181974
