После этих слов оба снова замолчали. Цинь Цинчжо не знал, зачем он это сказал. Будучи трезвым, он ни за что не произнес бы такого в присутствии Цзян Цзи. Но, возможно, дело было в алкоголе, или в той самой мысли, что «в день рождения можно позволить себе слабость» — он просто озвучил то, что пришло в голову. Порыв холодного ветра принёс с собой ощущение холода, немного протрезвил Цинь Цинчжо и вернул ему ясность разума. «Так нельзя, — подумал он. — Иначе получится, что я намеренно держу Цзян Цзи на крючке, давая ложную надежду».
Огонёк добрался до фильтра. Время одной сигареты истекло. Цинь Цинчжо решил, что ему пора уходить.
— Тогда почему ты пришел сегодня вечером на улицу Хунлу? — Цзян Цзи продолжил задавать вопросы, цепляясь за предыдущую тему.
На этот раз Цинь Цинчжо не ответил.
— Тоже из-за меня?
Эта сцена напомнила Цинь Цинчжо тот вечер, когда Цзян Цзи прижал его к стене, требуя ответа. Цзян Цзи был напорист и агрессивен, а он отвечал невпопад.
— Слишком поздно. — Цинь Цинчжо опустил руку с догоревшей сигаретой. — Цзян Цзи, возвращайся отдыхать.
Договорив, он попытался высвободить свою руку из ладони Цзян Цзи. Но тот, разгадав его намерение, не только не отпустил, а, наоборот, просунул свои пальцы меж пальцами Цинь Цинчжо и крепко сжал их в замок.
— Я хорошо подумал над твоими словами, которые ты сказал в прошлый раз.
Ресницы Цинь Цинчжо, всё это время опущенные, наконец дрогнули, и он поднял взгляд:
— Какими?
— Насчет бокалов вина. — Цзян Цзи смотрел ему прямо в глаза. — Я думаю, ты не прав. Если чувства человека — действительно бокал вина, то, допив один, нужно наливать следующий. Так и с чувствами: когда одни отношения заканчиваются, нужно привести себя в порядок и идти навстречу следующим. Прошлое человека потому и называется прошлым, что нужно смотреть вперёд, а не оглядываться назад.
Он замолчал, ожидая реакции Цинь Цинчжо. Но тот снова опустил ресницы, надёжно скрывая эмоции во взгляде, так что Цзян Цзи не мог понять, о чём он думает.
— Давай я расскажу тебе историю. — Тон Цзян Цзи вдруг стал более расслабленным. — Про моё детство. Дослушаешь и пойдёшь, хорошо?
Цинь Цинчжо понял, что по-прежнему не в силах отказать Цзян Цзи, и кивнул:
— Рассказывай.
— В детстве я как-то раз заболел. — Голос Цзян Цзи стал глуше, он действительно начал рассказывать о прошлом. — Я сильно кашлял, и врач выписал мне какой-то растворимый порошок из китайских трав. На вкус он был ужасно горьким, и я не хотел его пить. Тогда мама приготовила мне конфеты. Каждый раз, когда я допивал чашку с лекарством, она награждала меня одной конфетой. Однажды она принесла лекарство, но у неё возникли срочные дела, и ей нужно было уйти. Она оставила конфету и велела мне сначала выпить лекарство, а потом съесть сладкое. Но как только она ушла, я первым делом съел конфету. Я подумал: какая разница, выпью я лекарство до или после? Но когда конфета была съедена и я принялся за лекарство, оказалось, что оно стало ещё более горьким, чем раньше. Настолько горьким, что я не смог сделать ни глотка. В итоге, пока мама не вернулась, я тайком его вылил.
Он закончил и тихо усмехнулся, словно насмехаясь над собой:
— Скучная история, правда?
Цинь Цинчжо по-прежнему не отвечал. Тогда Цзян Цзи продолжил говорить, словно обращаясь к самому себе:
— Для меня ты — как та конфета. Я смогу жить дальше, как раньше, только если забуду эту сладость. Поэтому, на самом деле, я только что соврал тебе. Я не закурил ту сигарету, потому что... Я стоял там и думал: подожду ещё немного. Если ты так и не ответишь на сообщение, я выкурю одну сигарету, а потом сделаю всё возможное, чтобы окончательно тебя забыть.
Цинь Цинчжо на миг зажмурился. Он не знал, что ответить. Едкая горечь, похожая на кислоту, внезапно с удвоенной силой хлынула в его грудь. На мгновение ему захотелось что-то сказать, но он понял, что слова застряли в горле. Эта разъедающая сердце эмоция заставила его внезапно осознать: он действительно любит Цзян Цзи. Любит — и в то же время не смеет принять его чувства.
Он никогда раньше не испытывал подобного чувства. Оно мучило его и одновременно раздирало противоречиями, причиняя почти физическую боль. Только сейчас он понял, что все те доводы, которые он приводил раньше, были лишь отговорками. Истинная причина была одна: он боялся начинать новые отношения. Каждый раз, сталкиваясь с прямым признанием Цзян Цзи, он подсознательно хотел отвести взгляд, сбежать от истинных мыслей. Чем горячее и искреннее было признание, тем сильнее ему хотелось спрятаться. Чем очевиднее было волнение и трепет в груди, тем ярче в голове всплывали жалкие сцены после расставания с Цзи Чи.
Он не мог перестать думать: а не превратится ли это нынешнее сердцебиение в будущем в нож, направленный на него самого? Не перерастёт ли любовь Цзян Цзи в процессе их общения в ещё одно предательство? Если этот момент действительно настанет, не обернётся ли отданное им искреннее сердце удвоенной болью? Чем сильнее он любил Цзян Цзи, тем больше боялся принять эти чувства. Потому что, будучи однажды раненым, он предвидел: если наступить на те же грабли, в этот раз рана будет лишь глубже.
Инстинкт самосохранения заставлял его выбрать побег ещё до того, как всё начнётся. Возможно, остановиться в этом моменте — лучший выход. В будущем, вспоминая друг друга, они всегда будут помнить лишь эту каплю сладости. Она не испортится, не прокиснет. Это куда лучше, чем получить её, а потом беспомощно смотреть, как она разлагается.
Цзян Цзи смотрел на Цинь Цинчжо. И чем дольше тот молчал, тем больше Цзян Цзи хотелось говорить. Возможно, после этой ночи у него больше никогда не будет шанса произнести эти слова. А значит, нужно говорить всё, что на душе. Даже если Цинь Цинчжо не хочет слушать, он всё равно должен продолжить и высказать то, о чём думал все эти дни.
— Не только сегодня вечером... Каждый день в этом месяце я отчаянно хотел забыть тебя. И сейчас тоже. Я даже надеюсь, что всё это — лишь сон. И когда я проснусь, то снова окажусь тем самым уличным отребьем, по уши в долгах, который никогда тебя не встречал и жил как бродячий пёс.
— Цзян Цзи, не нужно так, — наконец заговорил Цинь Цинчжо, стараясь, чтобы его голос звучал расслабленно. — Как ни крути, сейчас ты стал лучше, чем был раньше. Это же хорошо.
— Хорошо? Пэн Кэши тоже так говорит. Наверное… Только я так не считаю. — Цзян Цзи тихо и горько усмехнулся. — Честно говоря, сейчас каждый мой день — мука. Иногда мне даже хочется вернуться к той прежней жизни, когда я жил в оцепенении и творил зло, ничего не чувствуя. Когда я думаю, что деньги, которые я сейчас зарабатываю, та жизнь, которой я живу, и то блестящее будущее, которое мне пророчат, — всё это построено на твоих страданиях... мне становится тошно от самого себя.
— Цзян Цзи, не говори так... — попытался вставить слово Цинь Цинчжо, но Цзян Цзи перебил его:
— Но я вынужден это делать! Потому что должен оправдать твои ожидания, потому что хочу стать ближе к тебе. Но я часто думаю: а есть ли в этом смысл? Видишь ли ты это на самом деле? Я прокручиваю эти мысли в голове десятки, сотни раз за день, снова и снова. Мне кажется, я скоро сойду с ума... Так зачем ты пришёл сегодня? Почему просто не дал мне окончательно решиться и забыть тебя?.. Но стоило мне увидеть тебя, как я снова пожалел об этом. Ты сегодня такой красивый, и мне так хочется надолго запомнить этот момент... Я снова не в силах с тобой расстаться. — Цзян Цзи глубоко вдохнул, изо всех сил стараясь успокоиться. — Цинь Цинчжо, мне впервые кто-то понравился. У меня нет опыта. Может, ты поделишься опытом, а? Как, чёрт возьми, сделать так, чтобы забыть тебя?
В его сдавленном голосе слышалась хрипотца, от которой Цинь Цинчжо стало невыносимо больно. Ведь он не хотел, чтобы Цзян Цзи снова страдал. Он искренне желал, чтобы Цзян Цзи жил счастливо. Но сейчас вся та боль, которую испытывал этот девятнадцатилетний парень, была причинена им самим. Первая любовь должна быть самым прекрасным переживанием в жизни, но из-за его постоянных отступлений и побегов она превратилась в мучительную пытку.
Так зачем же он пришел сегодня? Цинь Цинчжо и сам хотел бы задать себе этот вопрос. Теперь уже невозможно вернуться к отношениям обычных друзей или коллег. Всё должно было закончиться здесь. Больше не видеться, прекратить мучить друг друга — это было бы единственно верным решением. Кисло-горькое чувство в груди подступило к горлу, ударило в нос и глаза, отзываясь тупой головной болью.
— Прости, Цзян Цзи, я... — с трудом выдавил Цинь Цинчжо, но не знал, что сказать дальше.
Цзян Цзи прикрыл глаза и сделал долгий, медленный выдох. В конце концов, он дождался лишь слова «прости». «Хватит, Цзян Цзи, — сказал он себе. — Хватит говорить эти жалкие слова, которые только раздражают, хватит с ненасытной жадностью удерживать Цинь Цинчжо и не давать ему уйти. Оставь себе хоть каплю достоинства».
— Не за что извиняться. Если тебе кто-то не нравится, это не твоя вина. — Он сглотнул, загоняя все свои вышедшие из-под контроля эмоции обратно внутрь. — Это я должен извиняться. Не стоило мне говорить тебе всё это сегодня. Тот контракт... если он тебя тяготит, считай, что его не существует. Я был слишком безрассуден раньше. Впредь я не буду приходить в твою студию и беспокоить тебя, и тебе больше не придётся намеренно меня избегать.
Договорив, Цзян Цзи чуть отвернулся, глядя на то, как их с Цинь Цинчжо тени на земле сливаются в одну. Он осознал, что, возможно, это последний момент, когда они были так близко друг к другу.
— Вряд ли наши пути ещё пересекутся. — Он с невероятным усилием принял решение и разжал пальцы, выпуская руку Цинь Цинчжо. — Давай просто жить каждый своей жизнью.
Эти слова прозвучали так, словно он говорил их Цинь Цинчжо, но на самом деле он говорил их самому себе.
— Идём. — Он тихо выдохнул. — Я провожу тебя обратно.
Он ждал, что Цинь Цинчжо первым повернётся и пойдёт, но тот не двигался. Он посмотрел на Цинь Цинчжо и обнаружил, что в тусклом свете фонаря тот стоит, опустив глаза, а под ресницами, кажется, блестит влага. Цзян Цзи остолбенел, осознав, что Цинь Цинчжо плачет. На мгновение ему показалось, что это иллюзия. Как Цинь Цинчжо может плакать? Ведь Цинь Цинчжо всегда был таким хладнокровным, спокойным, он с лёгкостью справлялся с любыми трудностями. Но спустя пару секунд он понял: Цинь Цинчжо действительно плачет. Потому что вид у него был невыносимо несчастный.
— Что случилось? — Цзян Цзи запаниковал. — Не плачь... Я что-то не то сказал? Я тебя обидел?
Дожив до своих лет, пройдя путь от богатой жизни до самого дна, он повидал всякое и умел сохранять рассудок даже в моменты сильнейшего раздражения. Но, увидев слёзы Цинь Цинчжо, он растерялся настолько, что не знал, что делать.
— Я... я не хотел на тебя давить. — Он вдруг начал запинаться, даже слова давались ему с трудом. Он поднял руку, чтобы вытереть слёзы с лица Цинь Цинчжо, но осмелился сделать это только тыльной стороной ладони, боясь поцарапать его кожу огрубевшими мозолями на подушечках пальцев. — Не плачь, пожалуйста, не плачь. Всё, что я сейчас наговорил — это бред, чепуха, не принимай близко к сердцу...
Но Цинь Цинчжо продолжал плакать, опустив глаза, — тихо, беззвучно. Слёз было так много, что казалось им не будет конца, и тыльная сторона ладони Цзян Цзи быстро намокла. Цзян Цзи не знал, что сделать, чтобы облегчить страдания Цинь Цинчжо. Инстинктивно он поднял руки, обнял его, накрыв ладонью затылок, и несколько раз прошептал: «Не плачь».
Как только Цинь Цинчжо заплакал, сердце Цзян Цзи словно окунули в едкую кислоту, и его пронзила острая, жгучая боль. Он корил себя: зачем он вообще наговорил всё это сегодня вечером? Ведь можно было просто молча пройти этот путь рядом с Цинь Цинчжо. Выплескивая это, почему он не подумал, как больно будет слышать это Цинь Цинчжо? Ведь тот так сильно ему нравится, как же он мог допустить, чтобы в свой день рождения Цинь Цинчжо плакал?
С неба упали первые капли дождя — тот самый дождь, что шёл с востока, наконец-то добрался сюда, хоть и с опозданием. Они, обнявшись, постояли ещё немного посреди ночной улицы, а затем Цинь Цинчжо мягко высвободился из объятий Цзян Цзи. Не говоря ни слова, он снял наушники, вернул их Цзян Цзи и, опустив голову, пошёл к машине. На этот раз Цзян Цзи не стал его останавливать. Он просто, опустив руки, стоял на месте, молча провожая его взглядом, пока тот садился в машину.
Оказавшись в салоне, Цинь Цинчжо откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Тошнотворное, выворачивающее душу чувство всё еще бушевало в груди, слёзы продолжали неудержимо течь. Ему было невыносимо плохо, так плохо, как никогда в жизни; казалось, все внутренности скрутило в узел. Водитель на переднем сиденье заметил, что с ним что-то не так, но не стал задавать лишних вопросов, завёл двигатель и выехал на дорогу.
Снаружи моросил мелкий дождь, капли тихо барабанили по стеклу. Цинь Цинчжо вытянул салфетку, вытер слёзы с лица и изо всех сил постарался успокоиться. Он опустил взгляд на диск в своих руках. На обложке почерком Цзян Цзи было вертикально выведено: «С днём рождения», а рядом ещё одна строчка: «Желаю тебе спокойных снов».
Машина была переоборудована, и на заднем ряду был проигрыватель для дисков. Цинь Цинчжо вставил диск. В следующую секунду, перекрывая шум дождя снаружи, в салоне зазвучала музыка. Первой песней был «Легкий поцелуй». В тесном пространстве машины голос Цзян Цзи звучал чисто и нежно, словно он тихо нашёптывал признание в любви.
Цинь Цинчжо повернул голову, глядя на неоновые огни вдоль улицы. Дождь заливал стекло, превращая мерцающий неон в расплывчатые цветные пятна. Он вспомнил тот вечер, когда Цзян Цзи написал эту песню. Тогда тоже шёл дождь, гораздо сильнее, чем сегодня, и капли с грохотом били по крыше машины. Цзян Цзи посмотрел на него и, находясь совсем близко, произнёс ту фразу: «Цинь Цинчжо, подари мне немного вдохновения», а затем оставил на его губах тёплый и робкий поцелуй. Ведь он мог увернуться, так почему же позволил себе принять это снова? Наверное, он тоже жаждал этой обжигающей юношеской любви, поэтому нашёл себе оправдание: просто не успел увернуться.
Музыка дошла до припева, взрываясь голосом и инструментами, словно великолепный, грандиозный фейерверк. Весь этот месяц Цинь Цинчжо запрещал себе думать о Цзян Цзи, но теперь в его голове словно открылся шлюз, и воспоминания о нём хлынули неудержимым потоком: Цзян Цзи, прислонившийся спиной к дереву и не сводящий с него глаз на музыкальном фестивале; Цзян Цзи, который после грязного скандала и вылета из шоу сказал: «Это ты положил конец непогоде»; Цзян Цзи, присевший на корточки у сцены в баре и с тихим вопросом «Можно?» потянувшийся к нему за поцелуем; Цзян Цзи, сидящий в машине и с предельной искренностью говорящий: «Я буду стараться стать лучше, стать таким же, как ты»; Цзян Цзи, стоящий в полумраке за кулисами и тихо спрашивающий, нравится ли ему эта песня о любви; Цзян Цзи в тёмном переулке, с которого вмиг слетела вся враждебность, стоило ему увидеть Цинь Цинчжо.
Каждая сцена с участием Цзян Цзи ворвалась в его сознание. Всплывая в памяти, они отказывались уходить, прочно оккупировав его мысли. В итоге его разум постепенно заполнился одним лишь Цзян Цзи, не оставив ни единого просвета. Цзян Цзи сказал, что он — та самая капля сладости в его жизни. Но разве сам Цзян Цзи не стал такой же сладостью в его собственной горькой жизни? Попробовав этот вкус однажды, как теперь заставить себя глотать горечь всю оставшуюся жизнь? Неужели придётся и дальше отчаянно избегать всего, что связано с Цзян Цзи, заставляя себя жить спокойно, но бесчувственно?
Внезапно его охватил страх. Этот страх был даже глубже, чем боязнь снова быть раненым, отдав своё сердце. Он испугался, что так и проживёт жизнь в одиночестве и оцепенении. Испугался, что этот влюблённый в него юноша окончательно исчезнет из его жизни и больше не будет иметь к нему никакого отношения. И ещё он почувствовал злость на самого себя — на того, кто умеет только отступать. Почему он не может быть хоть немного смелее и принять эти чувства? Почему обязательно нужно заранее настраиваться на то, что в конце будет больно?
Неоновые огни за окном закружились перед глазами. Вдруг у него возник порыв вернуться и найти Цзян Цзи. Он не был уверен, трезв ли он сейчас, разумен ли. Как и в ту ночь, когда он увез Цзян Цзи от камер съёмочной группы, возможно, очень скоро он поймёт, что этот поступок слишком импульсивен, но сейчас он не мог себя сдержать.
— На улицу Хунлу, — услышал он собственный голос.
Водитель спереди на секунду замешкался:
— Обратно?
— Да, — сказал Цинь Цинчжо. — Обратно.
— Хорошо, — быстро отозвался водитель. — Тогда развернусь на следующем перекрёстке.
Посередине дороги было разделительное ограждение, машина проехала ещё немного и наконец добралась до перекрестка, где можно было развернуться. На перекрёстке была пробка. Полуночный флешмоб «Полуночная жара» только что закончился, и зрители как раз расходились.
Машина, тесно прижимаясь к другим автомобилям в потоке, проползла совсем немного вперёд, а затем окончательно встала в глухой пробке. Песня «Лёгкий поцелуй» уже подходила к концу, и Цзян Цзи очень тихим голосом пропел строчку: «Желаю тебе спокойных снов».
— Перекресток заблокирован, — обернулся водитель. — Похоже, придется подождать какое-то время… — Он не успел договорить, как увидел, что Цинь Цинчжо внезапно распахнул дверь и молча вышел из машины. Водитель опешил, глядя, как захлопнулась дверца, а Цинь Цинчжо развернулся и пошёл в обратном направлении.
Мелкая морось усилилась, ветер швырял капли прямо в лицо Цинь Цинчжо. Он шёл так быстро, что даже не заметил, как к дождю примешались крошечные снежинки. Холод становился всё ощутимее, хмель постепенно выветривался, ему казалось, что его рассудок ещё никогда не был таким ясным. Но даже при этой ясности ума импульсивное желание немедленно увидеть Цзян Цзи ничуть не угасло, а наоборот, разгоралось всё сильнее.
Он плотнее запахнул пальто, слегка опустив голову, чтобы укрыться от летящих в лицо дождя и снега. Шум голосов оставался всё дальше, его шаги становились всё быстрее. Вдали светились фары встречных машин, лучи света прорезали густую сетку дождя. Вспомнив тот раз, когда Цзян Цзи держал его за руку, и они вместе бежали навстречу далёкому свету, он сорвался на бег. Он слышал своё прерывистое дыхание, влажный ветер бил по щекам, отбрасывая волосы назад.
Он бежал так всю дорогу до улицы Хунлу и замедлился, только оказавшись на месте. Пробежав ещё несколько шагов, он остановился на том самом углу, где совсем недавно они с Цзян Цзи стояли в обнимку. Он увидел Цзян Цзи: тот был к нему спиной и, слегка опустив голову, шёл в сторону бара «Хунлу». Тусклый свет уличного фонаря отбрасывал его длинную тень. Простояв несколько секунд и глядя на эту спину, Цинь Цинчжо шагнул вперёд и пошёл к Цзян Цзи.
Цзян Цзи шёл очень медленно, а Цинь Цинчжо — быстро, поэтому расстояние между ними сокращалось с каждым мгновением. Но идущий впереди Цзян Цзи был в наушниках и, погруженный в свои мысли, не замечал ничего, что происходило у него за спиной. Когда Цинь Цинчжо подошел ко входу в бар, Цзян Цзи уже поднялся на крыльцо, а металлические рольставни начали медленно ползти вверх с характерным скрипом.
— Цзян Цзи, — стоя у подножия лестницы, позвал его Цинь Цинчжо.
Он увидел, как спина Цзян Цзи словно окаменела, и лишь затем тот медленно повернулся к нему. Цзян Цзи снял наушники. В его взгляде читалось изумление, он словно не мог поверить, что Цинь Цинчжо вернулся. Цинь Цинчжо глубоко вдохнул, стараясь успокоить сбившееся дыхание:
— Цзян Цзи, в прошлый раз ты взял назад своё желание на день рождения. Сегодня мой день рождения, значит ли это, что у меня тоже есть шанс передумать и взять свои слова назад?
Ночь была глубокой. Юноша в капюшоне смотрел на него в упор, его тёмный взгляд был нечитаем. Лишь спустя несколько секунд он заговорил, и в его обычно плавном голосе прозвучала какая-то неуверенность:
— Передумать… о чём?
— Мы… — Цинь Цинчжо сглотнул, смочив пересохшее горло. — Давай попробуем.
Сказав это, он стал ждать реакции Цзян Цзи, но тот просто смотрел на него и молчал. Стоя внизу, у ступенек, Цинь Цинчжо вдруг почувствовал тревогу. Какой бы сильной и пылкой ни была любовь человека, у нее всё же есть срок годности. Может быть, из-за его постоянных отступлений и трусости Цзян Цзи уже разочаровался в нём? Может быть, Цзян Цзи уже понял, что он, умеющий только отступать, на самом деле не стоит такой сильной любви? Но на этот раз Цинь Цинчжо не хотел отступать. Он собрался с духом, поднялся по ступенькам и подошёл к Цзян Цзи. Пока он преодолевал это короткое расстояние, взгляд Цзян Цзи ни на секунду не отрывался от него.
Цинь Цинчжо встал перед Цзян Цзи, посмотрел ему в глаза и повторил:
— Цзян Цзи, давай попробуем.
Ему казалось, что звук его собственного дыхания растянулся во времени, раз за разом гулко ударяя в уши. Время словно замедлилось в сотни раз, и он неосознанно затаил дыхание. Он никогда не думал, что ожидание ответа может быть таким мучительным. Он пристально смотрел на Цзян Цзи, пытаясь уловить малейшее изменение на его лице.
Спустя несколько бесконечно долгих секунд он увидел, как ресницы Цзян Цзи внезапно дрогнули, а губы слегка шевельнулись. На мгновение у него возникла иллюзия, что Цзян Цзи сейчас заплачет. Однако это мимолетное выражение быстро исчезло с лица юноши, и он опустил глаза.
— А я не хочу пробовать, — услышал он голос Цзян Цзи.
Горечь алкоголя запоздало подступила к горлу, и Цинь Цинчжо вдруг растерялся, не зная, что делать.
— Быть вместе — значит быть вместе. — Цзян Цзи поднял глаза и посмотрел на него. — Никаких «попробовать».
В одно мгновение сдержанное дыхание Цинь Цинчжо вырвалось наружу, и этот выдох, казалось, дрожал:
— Тогда давай будем вместе, Цзян Цзи. — Он посмотрел на него, и на этот раз его тон был более твёрдым. — Давай будем вместе.
Цзян Цзи сглотнул, его кадык дёрнулся:
— Хорошо.
Цинь Цинчжо выдохнул с таким облегчением, словно получил помилование. Он прикрыл глаза и только сейчас обнаружил, что от бега у него подкашиваются ноги. В следующую секунду Цзян Цзи протянул руки и обнял его. Его голос, прозвучавший у самого уха, был низким и хриплым:
— Теперь мы вместе.
http://bllate.org/book/13503/1356091
