Молния ударила пурпурной вспышкой, высветив на светлых окнах зала Цинлян уродливые тени. За окнами уже стояла чернильная тьма: жуткое зрелище. Крупные, размером с бобы, капли дождя хлестали по ступеням и карнизам с грохотом, подобным топоту десяти тысяч коней.
У всех сановников, собравшихся в зале, невольно перехватило дыхание, и они один за другим повернули головы к окнам.
Только что, перед самым окончанием приема, шестой принц Шэнь Чэнь вдруг взял да и сравнил нынешние обычаи с нравами эры Хань, заявив, что в любви к мужчинам нет ничего постыдного, и предложил императору Шуньюаню последовать примеру древнего мудреца, императора Хань Вэнь-ди, дозволить свободные суждения и восстановить справедливость.
Император Шуньюань, разумеется, пришел в ярость.
В Великой Цянь еще со времен основателя династии мужская любовь была строжайше запрещена по той простой причине, что многолетние войны выкосили крепких мужчин, и надлежало вступать в брак с женщинами, дабы умножать потомство. Со временем однополый союз и вовсе превратился в табу. Присутственные места ежегодно прикрывали бессчетное число мужских домов терпимости, а того, кто осмелился бы торговать мужской красотой, ждало наказание: в легком случае тридцать батогов[1], в тяжком — каторга.
Приняв во внимание юный возраст шестого принца и пагубное чужое влияние, император Шуньюань решил ограничиться малым наказанием во избежание большего зла и приговорил его к трехчасовому коленопреклонению перед залом Цинлян. Кто же знал, что небеса вдруг помрачнеют и хлынет дождь. Но император пребывал в самом разгаре гнева, и никто не смел просить о помиловании.
Император Шуньюань слыл отцом суровым, да к тому же с переменчивым, как погода, нравом: он менял лицо быстрее, чем переворачивают книжную страницу. Сейчас он, нимало не заботясь о мокнущем под дождем Шэнь Чжэне, увлек членов кабинета в зале Цинлян обсуждением Весеннего турнира.
Весенний турнир был событием государственного масштаба: игроки из всех областей и округов по доброй воле съезжались в столицу и за воротами Хуэйян устраивали открытые состязания. Трое победителей приглашались во дворец, получали личную награду от императора и удостаивались титула вэйци-шу[2] — мастер игры.
Но в этом году положение дел изменилось. В Наньпине прослышали о предстоящем событии и тоже намеревались прислать трех юных дарований, дабы сразиться с мастерами Великой Цинь за первенство.
— По-моему, Наньпин нарочно хочет испортить нам настроение! — в сердцах бросил Лю Чэньмин, глава Министерства церемоний.
— Наньпин только что проиграл сражение на границе и был вынужден отослать обратно нашего пятого принца, — сдержанно заметил первый советник Гун Чжиюань. Он отхлебнул чаю и неторопливо продолжил: — На словах-то у них все гладко, но в душе они, конечно, затаили обиду. Чего нам паниковать? В нашей Великой Цянь талантов пруд пруди, еще не факт, что проиграем.
Бу Чжанъи, глава Министерства финансов, вставил:
— Нельзя недооценивать противника. Наньпин наверняка явится во всеоружии. Я бы сказал, соберем-ка мы всех прежних вэйци-шу, переоденем простолюдинами и выставим за воротами Хуэйян. Тогда уж наверняка не прогорим.
Ло Минпу, младший советник Министерства наказаний, возразил:
— Это нарушит сам дух Весеннего турнира. Он изначально затевался как общая радость с народом. Какой же интерес, если мастера опять будут играть между собой?
— А что, по-твоему, — вспылил Бу Чжанъи, — интерес важнее, чем победа над Наньпином?
— Если Наньпин станет ежегодно присылать людей, — холодно усмехнулся Ло Минпу, — мы что же, и ежегодно будем лишать простой люд участия?
— Доживем до следующего года, тогда и будем решать! — отрезал Бу Чжанъи.
Члены кабинета вступили в перепалку, и чем дальше, тем жарче разгорался спор; в конце концов они уже готовы были вцепиться друг другу в воротники, обвиняя один другого в измене и пособничестве врагу.
Императору Шуньюаню надоел этот гвалт; он взмахом руки велел им умолкнуть и обратил взгляд на Вэнь Чжо, сидевшего дальше всех.
— Ваньшань, что скажешь?
…Вэнь Чжо просидел недвижно уже целый час, не в силах осознать происходящее. Он внезапно перенесся сюда с лобного места, с длинной дворцовой улицы. Исчезла боль от пронзивших его тело стрел, стих оглушительный хор сановников, растаял ледяной, полный издевки взгляд нового императора. Перед ним был дряхлеющий император Шуньюань, по бокам восседали разделенные на партии члены кабинета, а за стенами зала Цинлян, коленопреклоненный, все еще стоял Шэнь Чэнь — пока еще просто принц.
Он и вправду вернулся в двадцать третий год Шуньюань!
Быть может, всему виной тот жуткий небесный луч, что рассек небо на пороге смерти. Вот только он не знал, вернулся ли в этот миг кто-то еще, кроме него.
Не успев толком переварить потрясение, Вэнь Чжо, обмахиваясь веером, стал лихорадочно перебирать в памяти события прошлой жизни. Подумав немного, он состроил невинное лицо и проговорил:
— Все почтенные господа настаивают каждый на своем и перессорились до невозможности. Я же не вхожу в кабинет министров. Зачем Ваше Величество именно сейчас позвали меня, разве не наживать мне врагов?
В эту минуту весь двор, застигнутый ливнем, теснился в дощатых домиках ожидания, сырых и холодных. И только Вэнь Чжо, по особой милости, был приглашен вместе с кабинетом в зал Цинлан — пить чай и укрываться от непогоды. Это красноречиво говорило о необычайном императорском расположении.
— Вечно ты со своими уловками! — император Шуньюань зашелся кашлем, прикрывая рот платком, и, выставив два пальца, указал на Вэнь Чжо. — Если бы не твои разнузданные манеры и беспутное волокитство, что роняют престиж моего двора, ты бы со своей должностью главы академии Ханьлинь давно вошел в кабинет. Нет уж, сегодня ты обязан высказаться!
Вэнь Чжо поспешно опустил глаза, пряча их в тени ресниц, и бессильно вздохнул, будто у него и сил махать веером не осталось.
— Слушаюсь… — проронил он.
Но он-то прекрасно знал: именно это его равнодушие к власти и внушает императору такое доверие. Император состарился и начал страшиться, что его место займут, бояться утечки власти. Всякий, кто зарится на его трон, для него как бельмо на глазу, как кость в горле. И родные сыновья не исключение.
Гун Чжиюань даже чай отставил; он лишь поднял старческие веки и молча уставился на Вэнь Чжо. Если Вэнь Чжо войдет в кабинет, первой под ударом окажется его собственная позиция. Глава академии Ханьлинь состоял в чине первого класса, и император дал бы ему по меньшей мере должность второго советника. А Вэнь Чжо в этом году исполнилось всего двадцать четыре. Его взлет был сродни подъему по небесной лестнице, и это поневоле внушало опасения.
— Сделай милость, без неохоты, — император Шуньюань покосился на него. — Я ведь помню, ты сам незаурядный игрок.
Вэнь Чжо пришлось ответить:
— Да, хуаншан[3]. Я полагаю, Весенний турнир следует провести как обычно, с участием простых игроков. Приедут люди из Наньпина — встретим их достойно. Если мы из-за этого потеряем голову и поднимем суету, вот тогда и впрямь станем посмешищем. Наша Великая Цянь уже сотню лет почитает мастерство игры, талантами мы богаты, а Наньпин лишь бряцает оружием на расстоянии.
Так он говорил потому, что знал наверняка: в том состязании Великая Цянь непременно проиграет. И это вовсе не было простой проверкой мастерства. То был давно вынашиваемый, хитро продуманный заговор.
Он продолжил:
— Однако и вовсе без подготовки тоже нельзя. Пусть те прославленные старые мастера сами не показываются, но приказать им выставить несколько лучших учеников вполне уместно. Главное — не дать наньпинским игрокам войти в тройку призеров, и никто не скажет, что наша Великая Цянь обижает слабых.
Император Шуньюань выслушал и кивнул:
— В этом есть доля истины. Наньпин хочет приехать — пусть приезжают, мои подданные как раз собьют с них спесь!
Смысл был, по сути, тот же самый, но когда говорил Гун Чжиюань, император промолчал, а когда заговорил Вэнь Чжо — удостоил похвалы. От этого первому советнику стало совсем не по себе, лицо его едва удержало приличествующее выражение.
Не успел он еще окончательно помрачнеть, как заметил, что у зятя его, Се Ланъяна, занимавшего пост младшего советника Министерства по делам чиновников, лицо было и вовсе встревоженным. Гун Чжиюань терялся в догадках. Сегодня на совете кабинета партия наследного принца и партия достойного князя сцепились до хрипоты, а Се Ланъян сидел, будто душу потерял, не проронив ни слова, только то и дело косился в сторону Вэнь Чжо, забывая слушать даже императора.
Се Ланъян по-прежнему глядел не отрываясь, и Гун Чжиюань чувствовал себя до крайности неловко. Лицо Вэнь Чжо и впрямь было до наваждения прекрасно: глаза — точно персиковые косточки, брови — далекие горы… он был будто белая камелия в отсветах закатных облаков, будто небожитель-красавец в стеклянной чаше. Каждый жест, каждая улыбка мутили мысли. С таким обликом еще спасибо, что он мужчина, иначе непременно стал бы оборотнем-соблазнителем, губящим устои государства.
— Хэнцзэ, тебе есть что добавить? — нарочно окликнул его Гун Чжиюань.
Се Ланъян, которого тесть назвал по второму имени, наконец отвел взгляд. Он пошевелил губами и рассеянно ответил:
— Мне нечего сказать.
Но, ответив Гун Чжиюаню, он снова не сдержался и покосился на Вэнь Чжо.
К тому времени ливень хлестал уже целых два часа, и Шэнь Чэнь ровно столько же простоял на коленях под дождем. В прошлой жизни, когда обсуждение Весеннего турнира доходило лишь до середины, Вэнь Чжо уже обращался к императору Шуньюаню с просьбой о помиловании. Императору это было не по нраву, но Вэнь Чжо умел убеждать: язык его был острее клинка, ссылками на классиков и историю он все же расшевелил в Шуньюане остатки отцовской любви, уберегая тем самым Шэнь Чжо от тяжкой болезни.
Разумеется, осмелиться прервать императорское совещание мог только Вэнь Чжо; любой другой не успел бы и растрогать владыку, как его бы тотчас грубо оборвали. Ведь Шуньюань, по правде сказать, вовсе не дорожил Шэнь Чжэнем. Тот родился аккурат в день памяти покойной наложницы Чэнь, и император, поглощенный скорбью, даже не взглянул на младенца. Доложили, что новорожденный весь желтушный и не избежать бы врожденного недуга, а император лишь сухо велел позвать лекаря. Подросший Шэнь Чэнь не имел ни поддержки родичей по матери, ни опоры среди сановников. Даже Гун Чжиюань, выдавший за него дочь, не верил, что тот способен стать императором.
Се Ланъян пребывал в смятении: он и сам был ошеломлен возвращением в прошлое, и в то же время его ужасало, что события пошли иначе. Вэнь Чжо до сих пор не вступился! Неужели…
Вновь раскатисто загрохотал гром — до того, что сотрясалась земля и дрожали горы. Разгневанные небеса и не думали униматься.
— Ох, дождь все льет и льет, — главный евнух управления ритуалов Лю Цюань, выглядывая сквозь светлые оконницы, обронил эти слова с ровно той долей тревоги, какая приличествовала случаю.
На каменных ступенях коленопреклоненно застыла жалкая фигура. Промокший до нитки, в грязном от жижи халате, едва не падающий под ударами дождя, это был шестой принц Шэнь Чэнь. Несколько младших евнухов мялись поодаль, не решаясь приблизиться, и лишь беспомощно смотрели, как наследник мучается под потоками ливня. При таком дожде капли лупили по телу не слабее камней, заставляя холод проникать до костей, а спину — гореть от боли.
Шэнь Чэнь готов был провалиться сквозь землю! Ведь он уже прошел через все муки, устранил все преграды и взошел на высочайший престол, но не пробыл на троне и месяца, как вдруг — белая вспышка, и он, не успев опомниться, вернулся в самый жалкий, самый унизительный миг своей жизни. Три года борьбы обернулись ошеломляющим сном; сон развеялся, и у него не осталось ничего. Он даже не успел взрастить в себе подлинное величие и дух императора! Переполнявшие его гнев и недоумение некому было излить: под открытым небом не было ни души, даже евнухи попрятались под стрехами[4] галерей и оттуда, вздыхая и посмеиваясь, пялились на него.
Он уже не помнил, сколько простоял на коленях; ноги онемели от боли до бесчувствия, тело неудержимо тряслось. По неосторожности он прикусил язык, острая резь пронзила рот, и его наполнил железный привкус крови.
Где-то в туманной памяти мелькало, что в прошлой жизни все было не так мучительно: едва колени начинали неметь, появлялся Вэнь Чжо с зонтом и уводил его.
Где же Вэнь Чжо?
Шэнь Чэнь резко вскинул глаза. В теплом, залитом светом зале Цинлан сновали тени, трепетали огни, и в сердце его затеплилась слабая надежда: должно быть, скоро. Если верить памяти, Вэнь Чжо вот-вот должен выйти, чтобы защитить его.
Однако тени в зале замерли, евнухи начали расходиться, но ни один человек так и не вышел.
Почему Вэнь Чжо не просит помилования, почему не идет поднимать его? Неужто та тщательно сочиненная им ложь пропала даром? Или… с лобного места вернулся не он один!
Шэнь Чэнь содрогнулся.
Лю Цюань выждал, но император Шуньюань никак не отреагировал. Евнух еще раз глянул наружу, и тут же безжалостно отвел взгляд, велев подлить чаю Вэнь Чжо, чья чашка опустела. Он и не прочь был замолвить слово за Шэнь Чжо, но прекрасно понимал, что государь еще не остыл от гнева, а потому ходатайствовать следовало с мерой и ни в коем случае не впутываться самому.
Вэнь Чжо, подхватив чашку пятью белоснежными, без единого изъяна пальцами, опустил глаза, дуя на поднимающийся пар.
— Вэнь-дажэнь, вам, верно, очень по душе этот чай, — с улыбкой заметил Лю Цюань.
Вэнь Чжо пил чай, пока губы не порозовели, а по телу не разлилось приятное тепло. Опустив чашку, он легко усмехнулся:
— Это же сунло[5] из округа Хуэйчжоу, верно? Цвет словно белая груша, а на вкус будто жуешь чистый снег. Такой, конечно, можно попробовать только у хуаншана. Вот бы еще немного с собой выпросить...
В прошлой жизни, снедаемый тревогой за Шэнь Чжо, он так толком и не распробовал чай сунло. А ведь его мучил застарелый недуг: в дождливую погоду суставы пронзала острая боль, не давая спать ночами, пока не прогреешь все тело как следует. Подхватив тогда Шэнь Чжо под ледяным ливнем, он потом проболел целых семь дней, и даже появление при дворе превратилось в пытку.
Вот уж действительно, куда приятнее сидеть и потягивать горячий чай.
Император Шуньюань покосился на него. В душе он все прекрасно понимал.
— Хватит намекать! Ты у меня и так уже сколько всего перетаскал!
Увидев, что Вэнь Чжо удрученно понурился, император спешно замахал рукой с таким видом, будто повстречал назойливого бесенка:
— Ладно, ладно, получишь! Будет мало — еще проси!
Лицо Вэнь Чжо мгновенно расцвело улыбкой.
— Благодарю хуаншана.
Се Ланъян места себе не находил от тревоги. Шэнь Чэнь страдал под дождем, а Вэнь Чжо с праздным удовольствием смаковал чай. Он понимал, что Шэнь Чэнь виноват перед Вэнь Чжо, но испокон веков государство — устой для народа, а правитель — устой для подданных. Снаружи, на коленях, стоит будущий император Шэндэ, а перед залом Цинлан открытое пространство. Ни укрытия, ни защиты. Что, если какая-нибудь шальная молния...
Он думал: если уж им дано пережить все заново, значит, есть еще немало шансов все изменить. Он готов объединиться с Вэнь Чжо и убедить Шэнь Чжо отменить тот приговор. Но сейчас прежде всего нужно выручить Шэнь Чжо.
Решившись, Се Ланъян, уже не думая о том, что может вызвать подозрения, слегка подался вперед, просунув голову над столом, и тихо окликнул:
— Ваньшань...
— Се-дажэнь желает что-то сказать? — Вэнь Чжо сидел неподвижно, как гора Тай, даже не повернув головы. Как раз подошел Лю Цюань с чаем сунло, и Вэнь Чжо сосредоточенно вдыхал аромат.
— У меня на душе тысяча слов, что я жажду тебе высказать, но сейчас уже два часа миновало, и важнее всего... — опасаясь, что кто-то услышит, Се Ланъян подался еще ближе к самому уху Вэнь Чжо.
Но тот немедля отстранился и с недоумением произнес громко:
— Се-дажэнь, говорите громче! Разве нам с вами есть что скрывать от чужих ушей?
Се Ланъян оторопел. Он никак не ожидал, что Вэнь Чжо скажет такое, и вконец растерялся.
Теперь уже не только Гун Чжиюань заподозрил неладное, но сам император Шуньюань нахмурился:
— У Се есть что сказать?
Видя, что Вэнь Чжо и вправду очерствел сердцем и не желает беспокоиться о судьбе Шэнь Чжо, Се Ланъян покрылся испариной. Но для него, знающего будущее, защита нового государя была прямым долгом подданного, поэтому он, более не колеблясь, стиснул зубы, поднялся с места, расправил полы халата и опустился на колени перед императором Шуньюанем.
— Хуаншан, я читал у древних мудрецов: в отношении родителей к детям одаренных и толковых можно, конечно, любить и поощрять, но и к нерадивым и упрямым надлежит проявлять жалость. Шестой принц — из нерадивых. Хуаншан, как государь, наказывает его по справедливости, но, умоляю вас как отца: явите ему хоть малую толику жалости.
Услышав это, Вэнь Чжо не удержал смеха. Се Ланъян почти слово в слово повторил то, что он сам говорил в прошлой жизни. Тогда ему стоило немалого труда откопать в памяти эту фразу из «Семейных наставлений господина Яня», прочитанных десять лет назад. А Се Ланъян, выходит, просто воспользовался готовым. Впрочем, сейчас его смех отвлек императора Шуньюаня от глубокого смысла сказанного, и тот с любопытством спросил:
— Чему Ваньшань смеется?
Вэнь Чжо, покачивая кисточкой веера, поднялся. Он заметил, как Се Ланъян, выпучив глаза, мотает головой. Тот действительно запаниковал: на его глазах Вэнь Чжо не только не помогал, но и явно собирался вставлять палки в колеса.
Вот только красноречие Се Ланъяна всегда уступало талантам Вэнь Чжо, а сам Вэнь Чжо и вовсе проигнорировал его предостерегающий взгляд.
— Хуаншан есть отец всех народов, а не одного человека. Шестой принц изрек эти безрассудные и дерзкие слова, чем нанес вред устоям государства и подорвал основы двора. Наказывая его, хуаншан тем самым проявляет жалость ко всем народам. Древние также говорили: если хвалить, когда следует журить, и смеяться, когда надлежит бранить, то, повзрослев, человек не будет различать добра и зла и лишится должного трепета. Такова, говорят, любовь строгого отца, что сокрыта в наказании. Как же Се-дажэнь не способен понять благих намерений государя?
Сказав это, Вэнь Чжо с невозмутимым видом опустился обратно в кресло и, будто бы про себя, пробормотал:
— Я помню, там, где говорится «и к нерадивым и упрямым надлежит проявлять жалость», дальше следует: «Ежели питать пристрастие к кому-то, то, желая сделать ему лучше, можно лишь навлечь на него беду». На самом деле это о том, что родителям надлежит быть справедливыми к детям, не впадая в лицеприятие. Се-дажэню не годится читать книги вполглаза.
Се Ланъян онемел; горячий пот мгновенно проступил по всей спине. Сокрушительная контратака Вэнь Чжо, в которой улыбка прятала нож, опустошила его разум. Особенно эти слова — «безрассудные и дерзкие речи»... Вэнь Чжо так спокойно назвал безрассудством и дерзостью любовь к мужчине. То, что они так бережно скрывали и что было для них бесценной привязанностью.
На самом же деле никаких особых благих намерений у императора Шуньюаня не было. Он просто разозлился и наказал, а что там с этим вечно робким и нелюбимым сыном, ему и в голову не пришло. Но никто не откажется выслушать лестные слова, и объяснение Вэнь Чжо пришлось ему очень по душе. Поэтому он безжалостно осадил Се Ланъяна:
— Се, твоя ученость по сравнению с ученостью Ваньшаня не так глубока. Ступай, сядь на место!
— Я... пристыжен. — Се Ланъян склонился в низком поклоне и, споткнувшись о ножку стола, лишь тогда повалился обратно на свое место.
Теперь он понял: просить о помиловании мог только Вэнь Чжо, старания любого другого — пустой труд.
Нынешний Вэнь Чжо не сколачивал клик, не домогался власти, не копил богатств. Праздно и беспечно проводя дни, он был одним из немногих, в чьих глазах император Шуньюань видел беспристрастную честность и преданность. И на деле он же был сановником, в чьих руках таилась колоссальная власть.
Вот только... неужто Вэнь Чжо и к нему, Се Ланъяну, не питает больше ни искры чувства?
Нравится глава? Порадуй переводчика, ставь ❤️
[1] Батоги (杖刑) — телесное наказание ударами тяжелой палки; одна из пяти официальных мер наказания в традиционном праве
[2] Вэйци (围棋) — традиционная китайская стратегическая игра, также известна как го; букв. «облавные шашки»
[3] Хуаншан (皇上) — Ваше Величество, почтительное обращение к императору.
[4] Стреха — это нижний, нависающий край крыши, кровли. В данном контексте «под стрехами галерей» означает «под навесами крыш галерей», то есть под выступающей частью кровли крытых переходов, где можно укрыться от дождя.
[5] Сунло (松萝茶) — знаменитый сорт зеленого чая из округа Хуэйчжоу, отличается светлым, почти белым настоем и тонким, чистым ароматом
http://bllate.org/book/17970/1730657
