Готовый перевод The Traitor's Account is Brick-ed, I'll Start Over / Мой статус коварного чиновника аннулирован, я начинаю сначала: Глава 34. Нечисть (Часть 1).

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Присланные Ци Хунчжуан для выведывания новостей монахиня и возница и впрямь оказались братом и сестрой по фамилии Го.

Лэ Уя ласково величал их не иначе как «Го-цзе» да «Го-гэ», рассыпаясь в любезностях, и, точно окружив луну сонмом звезд, почтительно препроводил обоих прямиком в уездную управу.

Стражники у ворот окончательно ошалели от такого зрелища и, не удержавшись, бросились расспрашивать Вэньжэнь Юэ:

— Это что же, неужто тесть с тещей нашего господина судьи пожаловали?

Вэньжэнь Юэ лишь растерянно покачал головой и поспешил следом.

И тогда ему довелось воочию узреть совсем иную сторону Лэ Уя.

Когда Лэ Уя желал прослыть милым и обходительным, в ход шла целая система уловок: глаза его так и лучились радушием, а сам он так споро и ловко суетился, что вмиг устроил гостей в теплой комнате. Горячий чай, изысканные сладости, теплые полотенца для лица и рук — всё являлось по первому же знаку, донельзя учтиво и безупречно.

Братец Го, будучи человеком простодушным, отродясь не видывал столь щедрого почтения со стороны чиновников, а потому совсем растерялся и лишь безустанно потирал ладони, согласно кивая и кротко улыбаясь.

Монахиня Го с трудом выдержала этот натиск нахлынувшего гостеприимства и заговорила просто и решительно:

— Господин судья, мы с братом прибыли сюда лишь для того, чтобы разведать обстановку. Если дело выгорит — все останутся в выигрыше; если же нет, то покорно просим вас не держать на нас обиды.

Лэ Уя послушно кивнул:

— О чем речь, всё справедливо.

Он безукоризненно держал дистанцию: в его манерах не было и капли подобострастия или фальши, но весь его облик буквально источал редкостное очарование, способное расположить к себе любого.

Прежде суровое и холодное лицо монахини Го заметно смягчилось.

Она спросила:

— Господин судья, прошу вас, скажите начистоту. Путь от Тунлу до Наньтина неблизкий. Отчего вы решили пренебречь теми, кто поближе, и устремились столь далеко, пожелав вести дела именно с нашей уездной госпожой?

Отчего же?

Разумеется, оттого, что чужое готовое богатство сладко на вкус и легко усваивается.

Вот только вслух подобные речи произносить не следовало.

Лэ Уя затаил дыхание, пристально посмотрел на монахиню Го и с величайшей искренностью произнес:

— Что ж, раз вы говорите без обиняков, то и мне не к чему больше чиниться.

— Наш уезд беден, казна пуста, а пахотных земель почти нет. На южном холме сейчас пустуют две сотни му горных угодий. Во-первых, почва там песчаная, отчего большинство культур попросту не приживется; во-вторых, даже если мы с трудом засеем эти склоны, они всё равно не смогут прокормить весь уезд. Посему я рассудил так: в делах распашки земель Наньтину не стоит гнаться за количеством, нужно сделать ставку на исключительное мастерство.

— Наньтин возведен у самой реки, и нам суждена великая географическая выгода. Обогатить народ через развитие торговли — вот единственно верный путь.

Монахиня Го втайне согласно кивнула.

Уездная госпожа содержала при себе целый штат прислуги и помощниц. Но лишь те девицы, что прилежно постигали науки и обретали истинные умения в учрежденной ею женской школе, удостаивались чести вести дела за пределами поместья.

Будучи женщиной начитанной и сметливой, Го понимала, что слова Лэ Уя лишены изъяна.

Лэ Уя между тем продолжал расспрашивать со всей откровенностью:

— Сам я родом из купеческой семьи и прекрасно знаю: дабы товар нашел сбыт, он должен в точности отвечать помыслам покупателя. Позвольте спросить вас, Го-цзе, если бы вы сами были благородным и утонченным ученым мужем, желающим приобрести несколько редких кустов камелий, куда бы вы отправились? На прославленный цветочный рынок, пользующийся почтением среди литераторов, или же пустились бы на поиски к диким склонам глухого приграничного уезда?

Монахиня Го промолчала, но в душе уже знала верный ответ.

Лэ Уя произнес:

— Образованные мужи более всего на свете любят сравнивать себя с цветами и травами. Камелия же обладает чистым и благородным нравом, оттого литераторы испокон веков питали к ней слабость, и цена на нее держится немалая. Если наш уезд станет в одиночку, в глуши выращивать эти цветы, то даже если мы явим миру такой непревзойденный сорт, как «Восемнадцать ученых мужей», но о нем никто не проведает, проку не будет. Однако если мы объединим усилия с уездной госпожой, дело примет совсем иной оборот.

Монахиня Го сразу уловила его мысль:

— Выходит, господин судья Вэньжэнь намерен использовать доброе имя уездной госпожи, чтобы эти камелии вмиг прогремели на всю Поднебесную?

— Именно так, — Лэ Уя согласно кивнул. — Наша госпожа славится своим праведным, благородным нравом, а ее великая сыновняя почтительность потрясла сами Небеса, о чем ведомо в каждом уголке четырех морей. Если эти камелии окажутся под сенью ее громкого имени, то это всё равно что украсить их перьями фэнхуана. Таким образом, родовое мастерство уездной госпожи не канет в лету, и мы не посрамим ее талантов. Если же, паче чаяния, дело не выгорит, наш уезд признает поражение, и все до единой расходы я возьму на себя, не позволив госпоже понести и половины монеты убытка. Ну а коли по милости уездной госпожи мы выведем добрые семена и соберем богатый урожай, я ни за что не обделю ее в деньгах. К тому же уездная госпожа сможет наречь этот цветок собственным именем, дабы слава о ней вечно жила в грядущих поколениях.

Лэ Уя с таким блеском разложил по полочкам все выгоды и потери, что его речи вышли поистине безупречными.

Добросердечный Го-гэ уже давно проникся его словами и теперь преданно и умоляюще поглядывал на сестру.

Монахиня Го и сама сочла этот замысел весьма недурным, однако она по-прежнему держала лицо, ни на миг не забывая о главной цели своего визита:

— Господин судья, я вас поняла. Не будете ли вы так любезны проводить нас к тем горам, чтобы мы осмотрели землю? По возвращении я обо всем в подробностях доложу уездной госпоже, и тогда мы примем окончательное решение. Идет?

Лэ Уя, разумеется, не стал возражать:

— Отчего же нет. Отправимся прямо сейчас?

Брат с сестрой оказались людьми легкими на подъем: сказано — сделано.

Лэ Уя велел Вэньжэнь Юэ остаться в управе и заняться разбором казенных бумаг, а сам повел гостей к заброшенным склонам.

Прибыв на место, они тщательно изучили воду и почву, собрали образцы земли и, как следует запечатав их, вознамерились тут же пуститься в обратный путь до Тунлу.

Лэ Уя попытался удержать их:

— Разделите со мной скромную трапезу, а после уж сядете в повозку?

Монахиня Го с улыбкой ответила:

— Не стоит. Пусть ваши дела поскорее устроятся, а уж разбить вместе чашу с рисом в будущем нам еще не раз доведется.

Видя, что она столь непреклонна, Лэ Уя не стал неволить гостей.

На обратном пути со склона монахиня Го как бы невзначай, тоном обычной беседы, снова завела разговор:

— Если вы желаете, чтобы ваши камелии заняли первое место среди всех остальных, лучше не брать за основу уже известные виды. Намного разумнее прибегнуть к искусству прививки и явить миру совершенно новый сорт. Наша госпожа на досуге весьма увлекается этим делом и собственноручно вывела несколько превосходных цветов. Позвольте спросить, господин судья, какие именно камелии милы вашему сердцу больше всего? Я обязательно передам это госпоже.

Лэ Уя, который заранее основательно подготовился к этой теме, без запинки ответил:

— «Яшмовая лента на пурпурном одеянии» и «Киноварное пурпурное одеяние». Эти два сорта несут в себе доброе предзнаменование, сулящее чинам продвижение по службе и стремительный взлет к вершинам власти — их больше всего обожают в чиновничьих домах. …А еще «Пионовидная камелия» и «Алая у яшмовых ступеней». Бутоны у них дивной красоты, и если привить их друг к другу, выйдет, полагаю, на редкость недурно.

Под конец он скромно добавил:

— Впрочем, ваш покорный слуга лишь наспех наточил топор перед боем и смыслит в этом деле самую малость. Так что последнее слово в любом случае останется за уездной госпожой.

— Какое совпадение, — обронила монахиня Го.

Лэ Уя с почтением осведомился:

— В чем же совпадение?

Монахиня Го произнесла:

— Все сорта, что вы изволили перечислить — сплошь пламенно-алые цветы.

Лэ Уя на полушаге замер как вкопанный.

— Судя по вашим прежним словам, господин судья Вэньжэнь, вы намеревались наречь этот сорт в честь уездной госпожи…

Монахиня Го пристально вгляделась в силуэт Лэ Уя:

— Позвольте узнать, господин судья, уж не оттого ли вы сделали такой выбор, что вам ведомо о наличии иероглифа «Хун» — алый — в личном имени нашей госпожи?

Да, по всем законам приличия, ему никак не следовало знать тайного имени уездной госпожи.

Лэ Уя мысленно горько вздохнул.

…Оплошал. Обвели вокруг пальца.

Надо было сразу догадаться, что люди, взращенные сестрицей Ци, окажутся теми еще пройдохами.

Лэ Уя обернулся и с улыбкой отозвался:

— Неужто и впрямь вышло столь дивное совпадение? Ваш покорный слуга лишь рассудил, что уездная госпожа обладает яростным, точно карающий огонь, нравом, оттого ей более всего под стать именно алый цвет. Кто же знал, что стрела полетит наугад, да попадет точнехонько в цель.

Монахиня Го внимательно всмотрелась в его лицо, но, так и не обнаружив ни единого изъяна, согласно кивнула:

— Что ж, это и впрямь редкая случайность.

Пока велись эти речи да осмотр земель, незаметно наступил час петуха (с 17:00 до 19:00).

Закатные облака у самого края неба полыхали так неистово, словно их объял яростный пожар, окрасив весь мир в багрово-красные тона.

Лэ Уя пристально всматривался в этот закатный блеск, да так, что в глазах у него зарябило. Ему показалось, будто он вернулся в прошлую жизнь, в ночь своей свадьбы, когда он точно так же неотрывно глядел на пару брачных свечей с резными узорами дракона и фэнхуана, пока глаза не заныли от усталости.

Те свечи были личным даром Императора и отличались невероятно тонкой, изысканной работой.

Но стоило Лэ Уя подумать о том, что к рассвету они прогорят полностью и превратятся в бесформенное месиво из натекшего воска, как на душе у него делалось тоскливо и скучно.

Начало — ослепительное и прекрасное, а конец — небрежный и жалкий. Лэ Уя чудилось, будто эти свечи прямо-таки тычут ему в нос и глумятся над ним.

В народе говорят, что брачная ночь в свадебных покоях, а также имя в золотых списках сдавших экзамен и встреча со старым другом на чужбине — три величайшие радости в жизни человека.

Вот только, по мнению Лэ Уя, ни одна из этих трех вещей не была способна принести ему истинное счастье.

С тех пор как он получил тяжелое ранение, Лэ Уя почти перестал задумываться о собственном будущем.

Кто же знал, что пока он ни о чем таком не помышлял, Император сам обо всем превосходно позаботился и сосватал ему в жены свою новоиспеченную приемную дочь.

Золото, устилавшее полы, тянущееся на десять ли свадебное убранство невесты и тысячи му плодородных земель — великая милость и благоволение Императора к этой чете были, без преувеличения, очевидны для всех.

Тем не менее, в эту прекрасную ночь новобрачные сидели друг напротив друга, не проронив ни слова.

Пока Лэ Уя со всем усердием любовался тем, как с треском лопаются и опадают обгоревшие фитили, сидевшая рядом девица Ци внезапно заговорила:

— Господин чиновник.

Лэ Уя повернул голову и встретился с ней взглядом.

И пусть ее макияж был ярким и плотным, точно багряные облака, взгляд девицы Ци оставался всё таким же безучастным и чистым.

Она тихо произнесла:

— Господин чиновник, мы ведь не станем делить ложе, верно?

Лэ Уя удивленно вскинул бровь: ?

Она напомнила ему:

— Я всё еще держу траур по матери.

Лэ Уя немного поразмыслил и признал, что всё так и есть.

— Я говорила об этом почтенной старухе, что учила меня дворцовым правилам. Но она и слушать меня не желала, велела лишь строго следовать предписаниям и не перечить.

— …Она сказала, что раз я теперь приемная дочь императорского рода, то и траур соблюдать мне ни к чему, — в словах девицы Ци не слышалось обиды или злобы, лишь полнейшее равнодушие. — …Иначе, мол, это принесет несчастье в дом.

В ее манерах не было и капли желания посоветоваться, она попросту ставила его перед фактом.

Раз уж молодая жена оказалась столь прямодушной, Лэ Уя тоже не видел нужды чиниться и ломать комедию.

Он спрыгнул со свадебного ложа, отыскал спелый мандарин и заодно прихватил еще один для девицы Ци.

Он спросил:

— А как твое настоящее имя?

Девица Ци опустила голову и принялась очищать кожуру:

— Мне сказали, что теперь у меня новое имя — Сяошу.

— А как звали дома?

— Матушка звала меня Да-ни — старшая дочка, или Да-гунян — старшая барышня, — девица Ци на миг запнулась. — А младшую сестру звали Эр-ни или Сяо-эр.

Лэ Уя понимающе хмыкнул, а затем вспомнил об одном деле:

— К слову, а для Сяо-эр могилу-то обустроили как следует?

Девица Ци бросила на него быстрый взгляд:

— Обустроили. Стоило новому уездному судье вступить в должность, как он сразу велел привести в порядок могилы и матушки, и Сяо-эр.

Лэ Уя сокрушенно вздохнул:

— Поистине обо всем позаботился. Милость Императора безгранична, как океан.

Девица Ци как-то двусмысленно и загадочно усмехнулась:

— Да, милость Императора поистине безгранична.

Сам Лэ Уя произнес эти слова лишь на одну часть из десяти от чистого сердца, на вторую — ради приличия, а остальные восемь пришлись на чистейшую воду лукавство и напускное почтение.

Он ведь прекрасно понимал: Император как раз хоронил собственную мать, и тут ему подвернулось дело девицы Ци, отомстившей за свою родительницу. Эта история пришлась государю как нельзя более по душе, оттого он с величайшей радостью принялся всячески превозносить и возвеличивать девушку перед всем светом.

Если же судить по справедливости, то истинным спасителем девицы Ци был не кто иной, как сам Лэ Уя.

Вот только один лишь Император обладал безграничной властью, способной в миг превратить одинокую, запертую в темнице садовницу в благородную принцессу из простонародья.

И раз уж Император осыпал ее столь великими щедротами да еще и назвал своей дочерью, теперь всё, чем она владела, целиком и полностью принадлежало монарху. Ей полагалось до гробовой доски со всем благоговением разбивать лоб в благодарности и быть готовой сложить голову за государя.

Попросту говоря, Лэ Уя втайне подозревал, что лишенную всякой опоры и корней девицу Ци, чье величие целиком зависело от воли венценосной семьи, Император приставил к нему лишь с одной целью — приглядывать за каждым его шагом.

Но даже имея в мыслях столь твердую уверенность, Лэ Уя и не думал остерегаться супруги.

Во-первых, сам он считал себя человеком честным и открытым, а потому не страшился чужих соглядатаев.

Во-вторых, девица Ци только-только потеряла мать, срок траура еще не истек, а ее уже вырвали из родного Тунлу и привезли в далекую, чужую столицу, где у нее не было ни единой родной души, дабы выдать замуж за совершенно незнакомого человека. Это было поистине жалкое и достойное сострадания зрелище.

Лэ Уя искренне желал отнестись с теплотой к этой оставшейся без матери, одинокой на чужбине сестрице.

Он принялся задумчиво смаковать:

— Да-ни, Да-ни… Звучит совсем как детское прозвище. Может, выберем для тебя настоящее, взрослое имя?

Девица Ци отозвалась:

— Почтенная старуха говорила, что муж — это нерушимая опора для жены. Какое имя выберете, так тому и быть, всё полностью на волю господина чиновника.

Лэ Уя вольготно откинулся на свадебные подушки и принялся одну за другой отправлять в рот мандариновые дольки:

— Мне дела нет до всех этих «опор». Как по мне, имя Да-ни — краше не придумаешь. Вот только… верно ведь, ты бы хотела, чтобы так тебя звала исключительно матушка и больше никто?

Девица Ци промолчала, но повернула голову и впервые пристально, со всей серьезностью вгляделась в Лэ Уя.

Лэ Уя за весь этот праздничный день измотался вконец, и теперь каждая косточка в его теле отзывалась ноющей болью. Видя, что молодая жена нисколько его не дичится и не ломает комедию, он попросту капризно свернулся калачиком прямо на постели, а его язык снова понес привычные легкомысленные речи:

— Ну как? Твой супруг ведь очень даже недурен собой, а?

Девица Ци впервые за вечер позволила себе легкую улыбку и согласно кивнула:

— Да, весьма недурен.

Лэ Уя протянул:

— Ну тогда… можно мне не ложиться на пол?

Девица Ци удивленно округлила глаза: ?

Лэ Уя, покрепче обняв одеяло, принялся медленно и неуклюже подползать к внутреннему краю постели, со скорбным видом жалуясь:

— Я вовсе не пытаюсь тебя провести или схитрить. Дело в том, что после прежнего ранения мое тело плохо выносит стужу. Стоит мне переохладиться, как сразу подступает кашель, грудь начинает разрывать от боли, да и кости ломит нещадно. Тебе ведь потом самой придется со мной возиться да выхаживать, сколько хлопот наживешь.

Девица Ци и впрямь обладала на редкость прямым нравом:

— Но на полу спать мне тоже совсем не хочется.

Лэ Уя тут же предложил выход:

— Ну так давай просто спать на одной постели? Ты ляжешь с краю, я — у стены, а посредине мы положим валик?

Девица Ци согласилась и поднялась, чтобы смыть свадебные белила и румяна.

Усевшись перед зеркалом, она надолго замерла, вглядываясь в собственное отражение.

Вдруг она негромко произнесла:

— Я впервые в жизни уродилась такой красавицей. Если бы матушка могла меня увидеть, она непременно пришла бы в неописуемый восторг.

Кого именно она понимала под этим «она», объяснять не требовалось.

Она указала пальцем на свое лицо, на котором впервые проступили черты нежной, пленительной девичьей красы, и спросила у Лэ Уя:

— Как называется такой макияж, а?

Лэ Уя перекатился на постели, укутавшись в одеяло так плотно, что стал похож на тонкий и длинный свиток, и, улегшись на живот, принялся разглядывать жену:

— В старинной «Песни о Мулань» есть такие строки: «Старшая сестра, прослышав про приезд младшей, у дверей наводит алый макияж — хунчжуан». Вот это точь-в-точь про тебя.

Он ведь знал немало изысканных стихов и любовных напевов, где упоминались эти «алые наряды и румяна», и все они как нельзя лучше подходили к их текущему положению новобрачных, да и звучали на редкость сладко и приятно для девичьего уха.

Однако Лэ Уя перебрал в уме множество вариантов и рассудил, что именно эта простая строчка придется ей по сердцу больше всего.

Строки из этой народной песни в жанре юэфу были просты и понятны, девица Ци сразу уяснила их скрытый смысл.

В глубине ее глаз проступил едва заметный блеск слез:

— Хорошо. Она сможет это увидеть, и Сяо-эр тоже сможет это увидеть, как хорошо.

Но девица Ци и впрямь обладала редким по силе, непреклонным нравом.

Слезы, едва блеснув в ее глазах, тут же исчезли без следа.

Она обернулась. В отсветах алых свадебных свечей ее безучастный прежде взгляд теперь казался непоколебимым:

— «Хунчжуан» — алый наряд…

— Отныне и навеки зовите меня Хунчжуан.

***

Тем не менее Лэ Уя по-прежнему предпочитал величать ее сестрицей Ци.

Окружающие порой подшучивали над ними, диву даваясь их нежной привязанности: мол, надо же, муж и жена, а зовут друг друга «сестрица» да «братец». Однако сам Лэ Уя прекрасно понимал: они и впрямь со временем стали друг другу как родные брат с сестрой.

Пока она держала траур по матери, Лэ Уя велел принести в покои мягкую кушетку-тань и спал на ней, деля с супругой одну комнату.

Когда же срок траура истек, всё осталось по-прежнему — и никто из них больше ни единым словом не обмолвился о том, чтобы разделить одно ложе.

Вот только в их «братские» узы то и дело вмешивался Император, отчего эти отношения нельзя было назвать чистыми и простыми.

Лэ Уя знал, что сестрица Ци время от времени пишет какие-то бумаги и под подлогом вестей о благополучии отправляет их прямиком во дворец.

Ему было на это совершенно наплевать. Он лицом к лицу учил ее грамоте и заставлял копировать образцы каллиграфии древних мастеров.

И очень скоро сестрица Ци стала писать куда изящнее и краше него самого.

Сам Лэ Уя виртуозно умел подделывать чужие почерка, стоило ему лишь мельком взглянуть на написанное кем-то, как он вмиг перенимал все тонкости чужого нажима. К собственному же почерку он относился с полнейшим небрежением, отчего его каракули выходили неописуемо уродливыми.

Когда он допоздна задерживался на приемах за хмельными беседами и поутру мучился головной болью, сестрица Ци собственноручно заваривала ему отрезвляющий чай.

Когда же его застарелые раны давали о себе знать и он не мог подняться с постели, сестрица Ци приносила чашу с засахаренными плодами и, точно дитя, уговаривала его выпить горькое лекарство, грозясь, что если он не поторопится, то она зальет его ему прямо через нос.

Вот и всё, что представлял собой последний дом Лэ Уя в его прошлой жизни.

Фальшивый, но в то же время такой теплый.

***

Проводив брата и сестру Го, Лэ Уя еще долго неподвижно стоял посреди клубов придорожной пыли и лишь затем неспешно побрел обратно к управе.

Когда эти двое только прибыли, его сердце полнилось ликованием.

Теперь же, после их отъезда, из глубин его души наружу вырвался целый ворох безрадостных и тягостных воспоминаний.

У него даже шевельнулось желание отправиться куда-нибудь да напиться вдрызг, чтобы прогнать тоску, однако это хлипкое тело явно было не из тех, что стойко переносят хмель.

Он до сих пор прекрасно помнил, как во время прошлого невольного пьянства сдуру плеснул вином прямо в лицо члену совета Чэню.

За этим телом следовало ухаживать со всем прилежанием. Вдруг в один прекрасный день Вэньжэнь Юэ одумается, примется шуметь и потребует вернуть все как было, тогда ему придется отдать оболочку законному владельцу.

Хотя бы ради него самого стоило поберечь силы.

Пока Лэ Уя раздумывал, в каком бы укромном уголке притаиться и перевести дух, его ноги сами привели его к дверям управы.

Вдруг раздался ликующий, полный радости голос:

— Ого, господин судья вернулся!

Не успел Лэ Уя опомниться, как к нему со всей прытью и крайним возбуждением подскочил стражник Хэ Цинсун:

— Господин судья, к вам гонец из столицы! Заместитель Сунь уже препроводил его внутрь, в залы управы.

Лэ Уя пришлось спешно спрятать подальше всю свою кручину:

— Гонец из столицы? Известно, кто именно пожаловал?

— А как же! — Хэ Цинсун закивал головой, точно клюющий зерно воробей. — Это тот самый господин офицер императорской гвардии Цзиньувэй, которого вы в ночь судебного разбирательства отправили вместе с нами на угольные копи Сяофу! Тот самый, что мастерски управляется с огнестрельным оружием!

Цзян Цзюгао?

Лэ Уя переступил порог зала и его взору предстал Цзян Хэ, чьи глаза окончательно остекленели от нескончаемых, плотных и вязких приветственных речей заместителя Суня.

Каким бы мастаком в распознавании чужих мыслей ни был заместитель Сунь, он никак не мог взять в толк, о чем размышляет этот непоколебимый, словно скала, офицер гвардии.

Однако Лэ Уя с первого взгляда понял: Цзян Хэ отродясь не видывал столь словоохотливых людей, он попросту робел перед этим напором и судорожно соображал, куда бы ему спрятаться от этого гула.

Заметить возвращение Лэ Уя, Цзян Хэ резко вскочил со своего места. На его обычно каменном лице на миг проступило крайнее воодушевление.

Бог весть отчего, но всякий раз при виде уездного судьи Вэньжэня в его душе без всяких причин вспыхивала беспричинная радость, словно тот молчаливый юноша, что некогда мчался во весь опор на боевом коне среди степей приграничного лагеря Тяньлан, прямо сейчас весело и беззаботно прыгал у него внутри.

Лэ Уя прошел в центр зала, поприветствовал гостя по всем правилам приличия и без обиняков спросил:

— Позвольте узнать, господин Цзян, какое важное дело привело вас в наши края?

Цзян Хэ, будучи человеком военным, куда больше привык именно к таким прямым и четким вопросам:

— Один человек из столицы поручил мне доставить вам дар.

С этими словами он протянул плотный, увесистый конверт, залитый сургучной печатью.

Лэ Уя перехватил его, и стоило бумаге лечь ему в ладонь, как он сразу почуял: на обычное письмо это походило мало.

Он вскрыл сургуч, и от увиденного у него едва не зарябило в глазах.

Внутри конверта лежала толстая, плотная пачка белоснежных векселей, каждый достоинством в сто лянов серебра. Вместе они образовали самый настоящий, увесистый серебряный кирпичик!

Глаза Лэ Уя ярко вспыхнули, а вся былая тоска вмиг испарилась без следа:

— Позвольте узнать, от чьего имени этот щедрый дар?

Впрочем, не дожидаясь ответа Цзян Хэ, он уже сам обо всем догадался в глубине своего сердца.

……На восемь из десяти это наверняка был тот самый доброхот, что не считает деньги за деньги.

Но на этот раз он просчитался.

Цзян Хэ ответил:

— Это от Сяо Шестого.

Лэ Уя замер:

— От кого?

Он ведь отчетливо помнил, что этот его ученик вовсе не любил роскошь. Кисти, тушь, бумага и чернильные камни у него всегда были самые обычные, положенные по статусу принца, а дворец, в котором он жил, и вовсе напоминал пустую снежную пещеру. Он ни капли не походил на Сяо Седьмого, который погряз в роскоши и требовал инкрустировать драгоценными камнями даже рукоять меча.

Но разве это означало, что он не смыслит в пышных жестах?

Мало того, что он вот так запросто выложил несколько тысяч лянов векселями, так еще и догадался не брать билеты крупного номинала в тысячу лянов. Он велел разменять их по сто лянов и связать в такую внушительную, толстую стопку, чтобы поднести ее прямо на глазах у заместителя Суня, тем самым изо всех сил укрепляя авторитет и положение Лэ Уя.

И впрямь, у стоявшего рядом заместителя Суня глаза едва на лоб не полезли.

Вот это да!

Ему доводилось слышать лишь о том, как низы подносят векселя столичным чиновникам в качестве взятки, а те даже бровью не ведут. Но чтобы деньги возвращались обратно, да еще в таком виде, о подобном он отродясь не слыхивал!

Лэ Уя был не на шутку потрясен. Лишь спустя добрую паузу он сподобился спросить:

— А Сяо Шестой передал с вами какое-нибудь письмо? На какие нужды я должен пустить эти средства?

— Письма нет, есть только устное послание.

Цзян Хэ прочистил горло и продекламировал:

— «Пусть эти средства послужат уездному судье Вэньжэню для обустройства дорог и возведения мостов в Наньтине. Когда я прибуду в эти края вновь, мне бы хотелось, чтобы путь мой был гладким и беспрепятственным. Оказаться подле вас хотя бы на мгновение раньше — величайшее счастье в моей жизни».

Цзян Хэ четко и совершенно бесстрастно повторил слова Шестого, подумав про себя, что принц и впрямь несказанно добр к уездному судье Вэньжэню.

Сам Цзян Хэ обладал прямодушным нравом и смотрел на уездного судью точно так же, как в былые времена смотрел на юного генерала.

Видя, что к тому проявляют столь глубокое почтение, Цзян Хэ ощущал в душе какое-то невольное, глубинное облегчение.

Что же касается того ошеломления, которое сейчас переживал сам Лэ Уя, об этом гвардеец до поры до времени даже не догадывался.

http://bllate.org/book/18193/3232336

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 2.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода